Каталог статей

Главная » Статьи » Краеведение

Кузеванов Л.И. История Балашовского края: проблемы методологии и историографии. Моног. (2018 г.). Гл. III. Ч. 1

См. главу II

Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов. Ч. 1.

4.1. «Обзорография» в локальных трудах.

Как уже отмечалось, для многих исследователей местной истории характерно невнимание к историографической составляющей их поисковой деятельности [1]. Такой же подход со стороны локальных исследователей обнаруживается при осмыслении ими событий Гражданской войны на территории Балашовского края (Балашовский уезд).

Так, при чтении статьи Л.П. Ивановой «Военно-политическое положение и экономика Балашовского уезда в 1919 году»[2] может сложиться впечатление, что до нее никто не писал о военно-политическом и экономическом положении Балашовского уезда в 1919 году (отсутствуют ссылки на опубликованную по этому вопросу литературу)[3].

Однако в 1979 году вышла в свет книга Е.А. Печурина и В.В.Танонина «Город Балашов», в которой есть материалы о военно-политических событиях 1919 года на территории уезда[4]. В работе «Балашов - уездный город» (1997 г.) опубликована хроника событий 1919 года[5], в том числе и информация о Х уездном съезде советов[6].

В 2000 году А.В.Гончаров и В.Н.Данилов опубликовали монографию «Саратовское Поволжье в период гражданской войны (1918-1921 гг.)», в которой содержатся важные сведения по данной проблеме[7].

В 2002 году вышел вторым изданием коллективный труд «Балашовский край в годы революции и гражданской войны (1917-1921 гг.)». В разделе, написанном В.В.Смотровым и О.В. Смотровым, довольно подробно анализируются военно-политические события 1919 года[8]. Имеются и другие историографические источники, которые после критического осмысления можно было использовать при изучении событий 1919 года в Балашовском уезде[9].

Нельзя сказать, что локальные исследователи не пытаются преодолеть этот своего рода «историографический вакуум». Но как показывает анализ, эти попытки не идут дальше т.н. «обзорографии»[10]– то есть простого перечисления публикаций, подменяющего научный анализ литературы по теме исследования. Но это в лучшем случае.

Для примера рассмотрим материал М.И. Кропачева «Гражданская война в Балашовском уезде: обзор литературы»[11]. При его изучении бросается в глаза прежде всего само название статьи - «Гражданская война в Балашовском уезде».

Но была ли в действительности такая война? Не правильнее ли говорить лишь о событиях Гражданской войны на территории этого уезда? Видимо, это не просто «описка» или ошибка, не замеченная редактором. И вот почему.

Во-первых, М.И. Кропачев, подразделяя историографию темы на три группы [научные труды, в которых рассматривается Гражданская война в общероссийском масштабе и, соответственно, упоминаются военные действия на территории Балашовского уезда; региональные исследования (по «Нижневолжскому региону в целом и Саратовской губернии, в частности»); работы, в которых непосредственно изучаются события Гражданской войны в Балашовском Прихоперье)], - почему-то не только не анализирует, но даже не называет научные работы, отнесенные им же самим к первой группе.

Возникает вопрос: можно ли приступать к исследованию событий Гражданской войны на территории одного уезда, не ознакомившись с литературой, написанной на основе исторических источников общероссийского масштаба? Не менее странно и то, что автор статьи не называет работы по истории «Нижневолжского региона в целом».

Этот «зияющий» пробел в своем обзоре М.И. Кропачев пытается мотивировать следующим образом: «В литературе, относящейся к первой и второй группам, события Гражданской войны рассматриваются кратко, исключительно в контексте общероссийских событий».

Но тогда неизбежно появляются и другие вопросы: а как же по-другому можно изучать события Гражданской войны на территории Балашовского уезда, если не в общероссийском контексте? И будет ли анализ, осуществленный вне этого контекста, научным?

Правомерно ли с научной точки зрения оставлять без историографического изучения информацию о Балашовском Прихоперье, содержащейся в этих трудах, под предлогом ее «краткости»? И разве обобщающие работы по истории Гражданской войны нужно исследовать только для того, чтобы найти в них конкретную информацию о том или ином уезде?

Во-вторых, М.И. Кропачев поверхностно анализирует региональную и местную историческую литературу. Это проявляется чаще всего в использовании «пустопорожних» фраз. Так, говоря о работе А.В. Гончарова и В.Н. Данилова «Саратовское Поволжье в период гражданской войны (1918-1920 гг.)», изданной в Саратове в 2000 году, он утверждает, что она написана «на основе широкого спектра источников и разноплановой научно-исследовательской литературы».

Но такую обезличенную характеристику можно дать множеству книг, подготовленных профессиональными историками. Только какой в этом прок? Для того, чтобы сочинить подобный «словесный штамп», можно и не читать сами произведения, а просмотреть перечень ссылок, произвести простейшие арифметические подсчеты и... «обзор» готов.

При том упрощенческом подходе к анализу исторической литературы, который демонстрирует в своей статье М.И. Кропачев, можно и этого не делать. Кроме того, использование большого количества источников и литературы в том или ином труде еще ни о чем не говорит. Можно назвать немало книг, буквально напичканных ссылками, но «убогих» в научном отношении (наличие множества теоретических и фактических ошибок, отсутствие новых обобщений и т.п.).

Настораживает и то, что автор, упоминая о самом факте существования работ по истории «Нижневолжского региона в целом и Саратовской губернии, в частности», перечисляет только некоторые труды и только современных саратовских и балашовскими исследователей. А как же быть с огромным количеством монографий, книг, статей, очерков, диссертаций, подготовленных и опубликованных в предшествующие периоды? Как можно игнорировать труды, посвященные событиям Гражданской войны на соседних с Саратовщиной территориях?

Ведь известно, например, что те же повстанческие отряды в зависимости от обстановки неоднократно переходили административные границы бывшей Российской империи, скрываясь от преследования. И можно ли в связи с этим уклоняться от изучения литературы, посвященной «военной» деятельности подобных формирований в сопредельных губерниях, не нарушая при этом требований научного принципа историзма?

С другой стороны, М.И. Кропачев не пытается определить место называемых им произведений в историографии Гражданской войны, ограничиваясь опять-таки пустыми фразами вроде – «данные работы являются ценным вкладом в изучение крестьянского движения в Балашовском уезде в годы Гражданской войны». Таким образом, создатель обзора обнаруживает незнание сравнительно-исторического метода.

М.И. Кропачев, претендуя на научное рассмотрение избранной темы (статья помещена в «сборнике научных статей» Балашовского института Национального исследовательского Саратовского государственного университета им. Н.Г. Чернышевского), вместе с тем, беспомощен в использовании некоторых научных понятий.

Так, утверждая, что в «Очерках истории Саратовского Поволжья 1917-1941» (Саратов, 2006) события времен Гражданской войны на территории Балашовского уезда рассмотрены «объективно», он не приводит ни одного примера этой «объективности».

Обвиняя своих предшественников по изучению данной темы в использовании «слабой методологии» и в невысокой «научно-познавательной ценности» опубликованных трудов, М.И. Кропачев никак не аргументирует эти утверждения.

Неизбежно напрашивается вопрос - какое содержание он вкладывает в понятия «объективность» и «научно-познавательная ценность»? Что имел в виду М.И. Кропачев, говоря о «слабой методологии»? Каковы критерии, с помощью которых он определяет уровень «научно-познавательной ценности» того или иного труда? Известна ли ему какая-либо литература по этой проблематике?

В-третьих, автор обзора, заявляя, что в «Очерках истории Саратовского края» (Саратов, 2006) «достаточно полно» рассмотрены «события Гражданской войны на территории Балашовского края», фактически закрывает себе путь к дальнейшим изысканиям. И действительно, если данные события уже исследованы кем-то «достаточно полно» и «объективно», то какой смысл изучать их дальше?

Все перечисленные «огрехи» статьи М.И. Кропачева заставляют усомниться в научной правомерности основного его вывода: «Анализ научно-исследовательской литературы позволяет констатировать, что по актуальной проблеме, каковой является тема Гражданской войны в целом и повстанческое движение на периферии России, в частности, фундаментальных научных исследований нет». Этот вывод ничем не подкреплен и не вытекает из содержания опубликованного материала.

Создается впечатление, что М.И. Кропачев толком не знаком ни с историографией Гражданской войны в России, ни с работами по методологии и методике исторического исследования, что позволяет сделать вывод о научной несостоятельности его обзора[12].

Все это говорит о том, что, приступая к изучению Гражданской войны 1918-1921 гг., локальные исследователи не подозревают всей сложности тех проблем, которые им предстоит решить для того, чтобы получить новое знание о происходивших в 1918-1921 гг. исторических событиях на территории Балашовского края.

4.2. Революция и контрреволюция.

Революция или контрреволюция? Этот вопрос постоянно возникал в умах непосредственных участников Февральской, Октябрьской революций 1917 года и Гражданской войны 1918-1921 гг. Возникает он и у современных исследователей этого периода отечественной истории.

Крайне упрощенно толковался этот вопрос в советское время. Например, авторы книги «Город Балашов» (1979 г.) исходили из того, что советская власть, установившаяся в России в результате Октябрьской революции 1917 года, была легитимной и что любые выступления против нее были «контрреволюцией», которой нужно было давать «отпор»[13].

Сегодня очевидна несостоятельность этого утверждения. Законно избранным органом народной власти было Учредительное собрание. В выборах депутатов этого высшего законодательного органа страны (ноябрь 1917 г.) приняло участие 50 млн. избирателей из примерно 80 млн. В результате было избрано 715 депутатов: 370 эсеров, 175 большевиков, 86 представителей от национальных групп, 40 левых эсеров, 17 кадетов, 15 меньшевиков, 2 представителя трудовой народно-социалистической партии, 1 не назвал своей принадлежности[14]. В Саратовской губернии большевики получили – 24 %, а эсеры - 56,3 % голосов избирателей[15].

Набрав такое количество голосов, коммунисты должны были уступить воле народа. Но этого не произошло. Учредительное собрание было разогнано ими 6 января 1918 года, просуществовав немногим более 12 часов[16].

Это трагическое событие стало одной из важнейших причин Гражданской войны. Большевики насильственно прервали начавшийся эволюционный, мирный процесс развития страны на основе политического согласия разных социальных слоев тогдашнего российского общества.

Нужно подчеркнуть, что идея созыва нового Учредительного собрания присутствовала в программных документах самых разных антибольшевистских сил времен Гражданской войны (в том числе и антоновцев[17]), что говорило о ее большой социально-политической привлекательности в глазах населения.

Кроме того, нужно учитывать реалии развернувшейся братоубийственной войны. А.Л. Литвин прав, когда пишет, что «в 1918 году в России существовало не менее двух десятков различных правительственных режимов, советский – один из них. Видимо, говоря о том времени, следует отказаться от устоявшегося мнения о том, что в октябре 1917 г. было создано государство, политике которого было обязано подчиняться все население России. Это право еще нужно было завоевать в годы гражданской войны»[18].

Узкопартийный подход к событиям Гражданской войны привел авторов книги «Город Балашов» к использованию выражений: «участились кулацкие вылазки в Прихоперье», «деникинские и кулацкие банды», «банды антоновцев»,[19] которые не только не проясняют, а, наоборот, затемняют истинные причины и ход тех катастрофических событий.

Понятно, что данная книга была издана в специфических условиях советского времени, когда авторы (даже если бы и захотели) не могли изложить другую точку зрения.

К сожалению, подобные, далекие от науки, подходы к истории Гражданской войны не ушли в прошлое. Так, В. Данилов, Т. Шанин и другие авторы во вводных статьях к сборнику документов «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Антоновщина»)», опубликованном в 1994 году (в нем содержатся материалы и о повстанческом движении на территории Балашовского края), пишут: «Тем не менее, как бы сложно ни складывались отношения большевиков и крестьянства, они выдержали удары контрреволюции. Крестьянская (антипомещичья и антицаристская) революция продолжалась и явилась одним из главных факторов победы над белыми, желто-голубыми и проч.», «оправданием суровой бескомпромиссности и даже жестокости служила реальная угроза голода для миллионов людей и условия начавшейся гражданской войны, на фронтах которой решалась судьба революции»[20].

Упоминавшийся выше материал Л.П. Ивановой «Военно-политическое положение и экономика Балашовского уезда в 1919 году» начинается словами: «1919 год вошел в историю нашей страны, как год напряженной борьбы с объединенными силами внутренней и внешней контрразведки, чрезвычайно сложный и в экономическом, и в военном отношении»[21] (анализ статьи показывает, что, по-видимому, имелась в виду не «контрразведка», а «контрреволюция»).

Однако Л.П. Иванова, говоря о внутренней и внешней контрреволюции, не сообщает - о каких именно силах идет речь. Кого она считает контрреволюционерами и главное - почему?

Из анализа содержания опубликованного материала видно, что таковыми автор считает тех, кто боролся с советской властью. Эта позиция вполне согласуется с высказыванием одного из участников Х уездного съезда советов (именно съезда советов, а не «Исполнительного комитета», как указывала Л.П. Иванова[22]), материалы которого и легли в основу статьи. «Поскольку Коммунистическая партия защищает интересы государственной власти, - говорил этот участник съезда, - она от своих принципов не откажется и будет вести борьбу с контрреволюционной буржуазией»[23].

Проблема «революционеры - контрреволюционеры» не так проста, как представляется некоторым современным исследователям. И здесь «идти за документом» небезопасно (в научном отношении).

В современной, так называемой «либеральной», исторической литературе контрреволюционными, по сути, объявляются все, кто «не дал России развиваться по рыночному пути» (т.е. по пути, намеченному Февральской буржуазно-демократической революцией 1917 г.).

Так, И.Н. Ионов утверждает, что после Октябрьской революции Россия вступила в фазу «глубокого цивилизационного кризиса», в качестве социалистической страны она была противопоставлена мировой капиталистической цивилизации. «Ценности буржуазного развития – индивидуализм, рыночные отношения, демократические свободы были постепенно отброшены»[24].

Профессор Лондонского университета Д. Хоскинг также считает, что в результате этой революции практически полностью были уничтожены «ростки гражданского общества»[25].

Этой же позиции придерживаются авторы коллективного труда «Советская историография»[26]. К юбилею Февральской революции 1917 года по общероссийскому телеканалу «ТВЦ» 24 марта 2007 года был показан документальный фильм с красноречивым названием «От Февральской революции к Октябрьской контрреволюции».

Однако применительно к 1919 году, когда Россия окончательно погрузилась в водоворот кровавой братоубийственной войны, имевшей уже свою логику развития, термины «революция» и «контрреволюция» с трудом поддаются вообще какой-либо академической интерпретации (хотя в самих исторических источниках они встречаются часто).

Очевидно, что современные исследователи больше не могут просто пересказывать содержание исторических документов и вслед за их авторами догматически продолжать говорить о «революционерах» и «контрреволюционерах» периода Гражданской войны 1918-1921 гг.

С научных позиций речь может идти о противоборствующих политических группировках, не сумевших удержаться в правовом поле и широко использовавших методы террора против населения и захваченных в плен.

В.В. Смотров и О.В. Смотров[27] при изложении событий Гражданской войны на территории Балашовского Прихоперья не выделяют и не восхваляют какую-либо из противоборствующих сторон, что является одним из достоинств их методологии исследования.

4.3. Дезертиры и беглецы.

Л.П. Иванова писала: «Продолжается призыв на военную действительную службу и, одновременно Балашовским уездным комиссариатом издаются приказы о дезертирстве и борьбе с этим явлением»[28]. Л.П. Иванова никак не комментировала термин «дезертирство», и поэтому создается впечатление, что она согласна с трактовкой этого явления, содержащейся в историческом документе.

На самом же деле термин «дезертирство» с исторической точки зрения не самоочевиден и должен трактоваться исследователями с учетом специфики изучаемого периода.

В годы Гражданской войны массовое бегство мобилизованных (главным образом крестьян) было широко распространено как у красных, так и у белых. Сохранившиеся документы пестрят уничижительными прозвищами, среди которых «дезертир» - наиболее распространенное.

«Презрение к дезертирам» вполне объяснимо - ведь преданных, готовых на все ради «идеи», сторонников белых и красных было сравнительно немного, выиграть борьбу в союзе только с ними было невозможно. Той и другой стороне нужны были десятки тысяч людей, которых можно было использовать в качестве «пушечного мяса».

Можно ли в современных научных работах, слепо следуя за источниками, называть этих беглецов дезертирами? Известно, что дезертиром (применительно, например, к отечественной войне) считается сбежавший из воинского подразделения военнослужащий или уклонившийся от призыва гражданин.

Но были ли военнослужащими и гражданами (в юридическом смысле) те, кого насильно «призывали» белые и красные для участия в развернувшейся братоубийственной войне?

В годы Гражданской войны, особенно в 1918-1919 гг., в России не было легитимного общероссийского государства, законам которого должно было подчиняться население. Страна фактически распалась на враждующие между собой территории, управляемые подчас весьма одиозными личностями.

Большевики, разогнав Учредительное собрание, узурпировали власть, подписали крайне не выгодный для России Брестский мир с Германией и ее союзниками, развязали «красный» террор внутри страны.

Белые не признали ни большевиков, ни депутатов Учредительного собрания. В ноябре 1918 года в результате переворота, осуществленного адмиралом Колчаком, «Съезд членов Учредительного собрания» (бывший Комуч) был арестован, а в декабре часть бывших депутатов Учредительного собрания – расстреляны в Омске[29]. В некоторых программных документах белых говорилось о другом, «новом» Учредительном собрании[30].

Кроме того, деятельность белых в политическом и нравственном смыслах была весьма сомнительна, так как во многом опиралась на иностранную помощь и прямую интервенцию держав Антанты.

До окончания Первой мировой войны роль главной интервенционистской силы принадлежала Германии, снабжавшей Донскую Армию П.Н. Краснова вооружениями (значительная часть которых затем передавалась Добровольческой Армии Деникина)[31].

Многочисленные белые «контрразведки» развязали террор как в отношении красных, так и мирного населения. Генерал Деникин откровенно писал об этом: «…эти органы, покрыв густою сетью территорию Юга, были иногда очагами провокации и организованного грабежа»[32].

Таким образом, красные и белые армии являлись (если использовать современную терминологию) «незаконными вооруженными формированиями», в которых не было военнослужащих в буквальном смысле этого слова.

Весьма любопытно наблюдение генерала А.Г. Шкуро - одного из непосредственных и активных участников тех событий. В своих «Записках белого партизана» он писал, что «громадное большинство» мобилизованных в Добрармию «состояло из людей, не имевших вообще никакого желания воевать или, тем менее, лечь костьми за чужое им дело; поэтому они неизменно сдавались, лишь только положение становилось опасным. Победители, как белые, так и красные, щадили пленных из числа мобилизованных принудительно; вояки эти носили при себе документы, свидетельствующие, что они действительно мобилизованы, причем большинство из них имели справки, выданные и белыми и красными»[33].

«Мобилизованные белогвардейцами крестьяне, - вспоминал С.И. Гусев, начальник политуправления Красной Армии,- целыми полками сдавались или переходили в ряды Красной Армии. И, наоборот, из Красной Армии перебегали к белым также целые крестьянские части. Мотив при этом был один и тот же у обеих половинок перебежчиков: гражданский мир»[34].

Генерал Деникин подчеркивал, что русский народ «не усыновил также в родительской любви своей ни красной, ни белой армии: не нес им в жертву добровольно ни достатка своего, ни жизни»[35].

Итак, красная и белая «политические элиты» прекрасно видели нежелание народных масс участвовать в братоубийственной войне.

Массовые побеги из этих «формирований» (или уклонение от «призыва») были естественной реакцией психически здоровых людей, понимавших всю бессмысленность гражданской войны, не желавших участвовать «в войне всех против всех».

В связи с этим современные исследователи, если они хотят остаться на научных позициях, не могут в своих работах называть беглецов из «незаконных вооруженных формирований» времен Гражданской войны дезертирами. Они должны видеть разницу между научной интерпретацией термина «дезертир» и его трактовками, содержащимися в исторических источниках.

Совершенно другой смысл термин «дезертир» приобрел, например, в годы Великой Отечественной войны. К этому времени большевики, победившие в Гражданской войне, сумели создать сильное государство. В 1924-1925 гг. большинство западных государств (несмотря на деятельность Коминтерна и непризнание СССР долгов царского и Временного правительств) пошли на установление дипломатических отношений с советским государством. В 1933 году СССР установил дипломатические отношения с США.

В сентябре 1934 года Советский Союз по просьбе Франции был принят в Лигу наций и сразу стал постоянным членом ее Совета. Это говорило о том, что западные страны к этому времени стали рассматривать СССР как «нормальный субъект международных отношений»[36].

В ходе сталинских репрессий 30-х годов прошлого века пострадало много невинных людей, но это не давало им права вставать на путь коллаборационизма, пособничества внешнему врагу – нацистской Германии, ставившей своей целью порабощение населения Советского Союза.

То есть в условиях начавшейся Великой Отечественной войны, когда легитимное государство отражало нападение внешнего врага, каждый гражданин СССР обязан был защищать территориальную целостность и суверенитет своей страны.

В эту войну дезертирство, действительно, было «самовольным оставлением военной службы, или уклонением от призыва в армию»,[37] т.е. преступлением против своего народа. В связи с этим весьма странно звучат попытки некоторых историков оправдать оставление вверенных войск и переход на сторону немцев генерала А.А. Власова необходимостью «борьбы со Сталиным»[38].

Итак, для обозначения «военнослужащих» времен Гражданской войны, бежавших из белых и красных «воинских формирований», целесообразно использовать более правильный с исторической точки зрения термин «беглецы» (или слово «дезертир» ставить в кавычки).

Примером именно такого подхода к этой проблеме может служить книга В.В. Смотрова и О.В. Смотрова «Балашовское Прихоперье в огне Гражданской войны (1918-1921)»[39] .

4.4. Бандиты и повстанцы.

Исследователь истории «антоновщины» В.В. Самошкин[40] (который касается и событий на территории Балашовского края[41]) отмечает, что в современной исторической литературе стало преобладать мнение, суть которого в том, что антоновцы были повстанцами, а «саму антоновщину» нельзя больше именовать «эсеро-кулацким мятежом или политическим бандитизмом»[42].

Вместе с тем, В.В.Самошкину, считавшему себя почему-то родоначальником «кардинального пересмотра отношения к Антоновскому восстанию»[43], не удалось полностью преодолеть устаревшие подходы к изучению истории этой, как он считает, «последней крестьянской войны в нашей стране»[44].

Во-первых, непонятно - почему В.В.Самошкин, противореча самому себе, постоянно называет это восстание крестьян советскими политизированными терминами - Антоновский мятеж, антоновщина?[45] При использовании этих терминов в книге, претендующей на «новое прочтение» истории этого события, автору необходимо было пояснить содержание, которое он в них вкладывает.

Во-вторых, есть ли основания называть Антоновское восстание «войной» и фактически обособлять его от общего хода Гражданской войны?

Исторично ли ставить в один ряд крестьянские восстания под предводительством Болотникова, Разина (XVII в.), Булавина, Пугачева (XVIII в.) и Антонова (XX в.)?[46]

Все эти восстания имели множество особенностей, обусловленных конкретным историческим периодом. Например, если следовать логике В.В.Самошкина, то тамбовские крестьяне восстали в 1920 году против легитимного политического режима, а не в ходе продолжавшейся гражданской войны.

В-третьих, В.В.Самошкин не учитывал того бесспорного факта, что большевики сознавали повстанческий, массовый, народный характер движения Антонова. Так, в докладе комиссии штаба войск ВНУС Республики (декабрь 1920 г.) подчеркивалось, что «к сожалению, до самого последнего времени характер движения не был определенно оценен местными органами, трактовался как «бандитизм», даже таким «авторитетным органом, как губчека».

На самом же деле, как считали авторы доклада, «движение выливается в форму планомерной организованной борьбы с органами Советской власти», «все коммунисты и совработники неуклонно истребляются повстанцами»[47].

Понимали это и восставшие. Вот что, например, говорилось в прокламации «Почему не смогут большевики победить Антонова»: «Вместо отдельных небольших шаек, что были в августе и сентябре, мы видим десятки конных полков, прекрасно вооруженных, с пулеметами и даже орудиями. Полки эти постоянно передвигаются, шутя отбивают все нападения на них красных и с каждым днем все растут и растут… Недаром большевики даже само движение называют Антоновщиной… Антонов – это все трудовое многомиллионное крестьянство… Волна народного гнева смоет с русской земли весь навоз, называемый большевизмом, и на очищенной земле полновластный хозяин земли Русской - Учредительное собрание даст исстрадавшемуся крестьянству не только землю, но и волю»[48].

Итак, используемые коммунистами термины «политический бандитизм», «эсеро-кулацкий мятеж» носили преимущественно пропагандистский характер. Враждующие стороны прекрасно представляли смысл развернувшейся борьбы.

Большевики воевали с многомиллионным российским крестьянством (так же, как и с белыми армиями) за сохранение своего политического режима. Крестьяне же боролись за утверждение по-своему трактуемой крестьянской демократии.

Вынужденное введение большевиками в 1921 году «новой экономической политики» подтверждает фундаментальность и серьезность крестьянских требований, выдвинутых в ходе Гражданской войны, составной частью которой и было Антоновское восстание.

Вопрос об основательности и очевидной справедливости крестьянских требований нельзя смешивать с проблемой форм борьбы за их осуществление.

Существовало много причин (такого же, как у красных и белых) варварского поведения многих восставших. Но первопричина этого явления, конечно же, не в крестьянах, а в неспособности политических элит своевременно проводить назревшие преобразования, эффективно руководить страной, вовремя договариваться между собой, идти на взаимные уступки и тем самым не допускать политического хаоса.

Другая причина - целенаправленное и систематическое натравливание враждующими элитами одной части населения на другую, внедрение в массовое сознание «образов врага». В течение нескольких лет народные массы чуть ли ни каждый день видели примеры невероятной жестокости, лицемерия, предательства их насущных интересов со стороны противоборствующих элит и их карательных органов.

Массовые показательные расстрелы, уничтожение целых деревень и станиц, надругательства над человеческой личностью, голод, тиф – вот типичная картина Гражданской войны.

В этих ужасающих условиях ждать от вынужденно восставших крестьян проявлений массовой «святости» было бы, по меньшей мере, наивно.

В.С. Вахрушев также пытался дать свое толкование проблеме Антоновского восстания. В его книге «Большой, как солнце, Балашов…» есть специальный раздел «Антоновщина в истории и в литературе – художественной и мемуарной»[49].

Но, видимо, автор не изучил обширную подборку документов, опубликованную в 1994 году в книге «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919-1921 гг. («Антоновщина»)».

Иначе не понятно, почему, задаваясь резонным вопросом «Вообще, что характерно было для антоновского движения?», он в поисках ответа фактически ограничился цитированием материалов допроса одного антоновца.

Этот пленный поведал, что «каждый день» восставшие «убирали утром коней в ленты», «выпивали немного, брали гармонь и ехали в соседние села грабить» и что там им давали все, «что ни потребуется». «Этот рассказ многого стоит», - глубокомысленно замечает В.С. Вахрушев[50].

Можно подумать, будто это и есть то, что «характерно было для антоновского движения». Или: «Изголодавшиеся, озлобленные продразверсткой тамбовские, борисоглебские, балашовские мужики в разгуле и жестокостях обретали дикую волю, напоминавшую скифские времена, разинщину и пугачевщину»[51].

В данных рассуждениях обнаруживается одна из методологических ошибок исследователей местной истории – некритичное использование политизированных терминов (разинщина, пугачевщина, антоновщина). В.С.Вахрушев идет еще дальше, «присоединяя» к этим разным с исторической точки зрения событиям «скифские времена».

Вместе с тем, материалы В.В. Смотрова и О.В. Смотрова по истории Гражданской войны не дают полностью согласиться и с концепцией чисто «повстанческого» характера Антоновского вооруженного выступления[52]. По мере развертывания и ожесточения гражданской войны антоновцы, также как белые и красные, стали систематически применять террористические методы борьбы.

Однако исследователь не может ограничиваться констатацией этого известного факта. При анализе антоновского движения важно обеспечить конкретно-историчес-кий подход.

Нужно установить - когда отдельные эксцессы жестокости, бесчеловечности и в каких конкретно вооруженных формированиях стали превращаться в повседневную практику? Где заканчивался террор «официальный» (т.е. по приказу «начальства») и начинался террор «стихийный», добровольный? Выяснение этих «тонкостей» крайне важно для исторической оценки действий противоборствующих сторон, отдельных личностей.

В.В. Смотров и О.В. Смотров применительно к территории Балашовского уезда (В.В. Самошкин - Тамбовской губернии) частично решают эту проблему, исследуя действия конкретных отрядов и групп Антонова.

Важные сведения приводят А.В. Гончаров и В.Н. Данилов в книге «Саратовское Поволжье в период гражданской войны (1918-1921 гг.)». Так, например, «среди крестьян-повстанцев были и те, кто предпочитал ограничиваться захватом на ссыпных пунктах исключительно своего хлеба, уже изъятого по продразверстке»[53].

К сожалению, в этом произведении с. Макашевка ошибочно отнесено к Балашовскому уезду[54]. Не соответствует современному уровню знаний и утверждение, что «19 августа 1920 года крестьяне с. Каменка Тамбовского уезда отказались сдавать хлеб по продразверстке, подняли восстание, которое стало быстро разрастаться»[55].

Как убедительно показал В.В. Самошкин, «19-го и даже 20 августа в Каменке все было тихо и спокойно…»[56] Вышеперечисленные неточности «перекочевали» в «Очерки истории Саратовского Поволжья (1917-1941)»[57].

По-разному описывают действия антоновцев на территории Балашовского уезда В.В. Самошкин[58] и А.В. Гончаров[59]. Так, если первое появление антоновцев в Балашовском уезде в начале октября 1920 года А.В. Гончаров считает разведывательным, то В.В. Самошкин – вынужденным, т.к. антоновцы уходили от преследования. Командующий войсками Тамбовской губернии Ю.Ю. Аплок даже посчитал это отступление повстанцев «разгромом» Антонова.

4.5. Проблема «зеленых».

Удивительно, но движение зеленых (по старой советской традиции) до сих пор как бы выносится за рамки основных событий Гражданской войны. Например, в объемной работе ученых Института российской истории РАН «История России с древнейших времен до начала ХХI века» (2006) в разделе «Гражданская война в России» нет ни слова об этом движении[60].

Много неясностей в трактовке самого термина «зеленые» и образуемых на его базе словосочетаний - бело-зеленые, красно-зеленые.

Во-первых, «зеленые», «зеленогвардейцы» - это, скорее всего, самоназвание беглецов из «незаконных вооруженных формирований» эпохи Гражданской войны.

Почему бежавшие из белых и красных военных формирований называли себя зелеными? Существует несколько версий. Самая распространенная - так именовались люди, скрывавшиеся от военных мобилизаций в лесах (отсюда – «зеленые»)[61].

Однако были и другие трактовки этого термина. Так, А.Л. Окнинский – бывший чиновник третьего департамента Министерства юстиции, по воле случая проживавший с ноября 1918 по ноябрь 1920 года в Тамбовской губернии и оставивший мемуары[62] (в которых упоминаются события и «вокруг» Балашова) называет зелеными «борцов против большевистской власти в Тамбовской губернии», хотя и уточняет, что в этой местности «не было ни больших лесов, ни больших камышей, где можно было бы скрываться, как это имело место по берегам Черного и Азовского морей, главным образом на Кавказе и в Крыму».

Начало зеленому движению, по его мнению, в Тамбовской губернии положили уклонявшиеся от службы в Красной Армии крестьяне. К ним присоединились «особенно обиженные советской властью крестьяне», а затем к 1921 году в зеленых, т.е. врагов советской власти, превратились уже все крестьяне Тамбовской губернии»[63]. То есть зеленые в его понимании – это враги советской власти, действовавшие самостоятельно, помимо белых.

Интересные сведения об этом движении оставил генерал А.И. Деникин. В 5-м томе «Очерков русской смуты» он писал, что «действия повстанческих отрядов вносили подчас весьма серьезные осложнения в стратегию всех борющихся сторон, ослабляя попеременно то одну, то другую, внося хаос в тылу и отвлекая войска с фронта. Объективно повстанчество являлось фактором положительным для нас на территории, занятой врагом, и тотчас же становилось ярко отрицательным, когда территория попадала в наши руки. Поэтому с повстанчеством вели борьбу все три режима – петлюровский, советский и добровольческий»[64].

В приложении к книге В.В. Смотрова и О.В. Смотрова «Балашовское Прихоперье в огне Гражданской войны (1918-1921)» опубликованы мемуары известного большевика и журналиста М.С. Гельфанда – активного участника Гражданской войны. В них он использует термины «зеленые», «зеленщина» и «бело-зеленые».

До захвата Балашова 1 июля 1919 года он пишет о «зеленых» и «зеленщине», имея в виду «дезертиров» из Красной Армии. По его мнению, «многотысячная дезертирская масса…составляла главную силу зеленого мятежа»[65].

Тех же, кто захватил Балашов, он называет «бело-зелеными бандами», «бело-зелеными», обвиняя их в присвоении «многих миллионов золотых рублей». Здесь же он говорит о «казачьей шашке, занесенной над женой или отцом коммуниста или над евреем-беженцем». Пишет он и о «купеческих китах», которые вовсю «самоуправлялись при белых…»[66] Итак, Гельфанд, говоря о тех, кто захватил Балашов, чаще употребляет три термина: «бело-зеленые», «белые» и «казаки».

К моменту захвата Балашова казаков можно было и чисто формально отнести к стану белых, так как на основе соглашения 8 января 1919 года между командующим Добровольческой Армии А.И. Деникиным и Атаманом Всевеликого войска Донского П.Н.Красновым были образованы Вооруженные Силы Юга России (ВСЮР), в состав которых вошли как белогвардейская Добровольческая Армия, так и казачья Донская Армия. Главнокомандующим ВСЮР стал генерал Деникин[67].

Непродолжительное время (с 23 января по 21 мая 1919 года) Добровольческая Армия называлась Кавказской Добровольческой Армией. Командующим Донской Армии с 15 февраля 1919 года стал генерал В.И. Сидорин[68].

То есть в сознании современников тех событий четко запечатлелись военные отряды, которые вошли в Балашов - белые (казаки) и зеленые. Эти объединенные отряды белых и зеленых М. Гельфанд и называл «бело-зелеными».

В Балашовском филиале госархива Саратовской области (БФ ГАСО) хранится папка, в которой собраны исторические материалы под рубрикой «Об освобождении Балашова от банд Деникина. 1919 год»[69]. В одном из них, посвященном «первому» по времени освобождению Балашова от белых, говорится: «В лагере врага разложение. Это объясняется тем, что отряды деникинцев, разбавленные «зелеными», потеряли свою спаянность и разлагаются. А бегство «зеленых» из казачьих частей вполне понятно, ибо они поняли свою предательскую роль в руках Деникина, который их использовал для своих бандитских целей… «Зеленые»…поняли обман со стороны Деникина и массами оставляют ряды деникинских банд»[70].

В материале А. Севостьянова, опубликованном в 1924 году в местной газете «Борьба»,[71] говорится о том, что Балашов первого июля 1919 года был занят «соединенными отрядами «зеленых» и деникинцев». Автор пишет о разграблении города «бело-зелеными бандитами».

А. Севостьянов подчеркивает, что Балашов был взят «не одними деникинцами», а что им «помогали также «зеленые», многие из которых – дезертиры из Красной Армии». (Он упоминает группу «зеленых», разговаривавших с балашовскими железнодорожниками «у монастырской стены».) А. Севостьянов пишет о 18 июля (1919 г.), как о последнем дне нахождения деникинцев в городе.

Сразу же после взятия Балашова командующий Донской армией генерал В.И. Сидорин прибыл в город. Вот как описал встречу с зелеными британский офицер - свидетель события: «На станции нас встретил конвой донских казаков... и подразделения зеленых под командой человека по фамилии Воронович, построившееся рядом с казаками. На зеленых практически не было формы вообще, они носили преимущественно крестьянскую одежду с клетчатыми шерстяными кепками или потертыми бараньими папахами, на которых был нашит крест из зеленой ткани. У них был простой зеленый флаг, и они выглядели крепкой и мощной группой солдат. После отъезда со станции на платформе был устроен короткий смотр, и перед зелеными с горячей речью выступил Сидорин, раздавший им для поднятия духа, для воодушевления на новые усилия ради нашего дела добрую толику наград. Однако их лояльность оказалась кратковременной, зеленые не остались в белых рядах»[72].

Вместе с тем, совместная операция белых и зеленых по захвату Балашова не была каким-то уникальным явлением в истории Гражданской войны. Командование белых активно стимулировало создание в тылу Красной Армии формирования бело-зеленых из повстанцев и формирований белых армий. Например, в 1920 году на Северном Кавказе была создана «Армия возрождения России» во главе с генералом Фостиковым[73].

В.В. Смотров и О.В. Смотров приводят данные, подтверждающие участие офицеров, дворян в создании такого рода отрядов и на территории Балашовского края. Чаще всего офицеры и возглавляли эти формирования, активно помогавшие белым[74].

Но они не только «помогали», а иногда даже организационно вливались в состав собственно военных формирований белых. А.И. Деникин в своих «Очерках» отмечает «факты добровольного перехода» на сторону белых «повстанческих банд».

Белые вынуждены были идти на это, так как в боях с красными несли огромные потери. Правда, далеко не все соратники Деникина соглашались сохранять организационную самостоятельность этих отрядов внутри белых формирований. Например, генерал Драгомиров считал такое явление «наибольшим злом». Он подчеркивал, что «принимать их к нам и сохранять их отряды – это только порочить наше дело». Говоря, например, об отряде Струка, он заявил, что «при первой возможности его отряд буду расформировывать»[75].

Итак, все повстанческие отряды, выступавшие на стороне белых, можно условно называть бело-зелеными. Однако нужно различать формы их поддержки белого движения: самостоятельная борьба с красными; участие в разовых совместных военных операциях с белыми; организационное вхождение в белые военные формирования на правах подразделений, но со своими командирами и сохранением своих «порядков». В двух последних случаях современники с полным основанием могли говорить о «бело-зеленых», имея в виду совместные военные акции белых и зеленых.

Были и «красно-зеленые», которые выступали на стороне Красной Армии. Например, Кубано-Черноморская повстанческая «красно-зеленая» армия (15 тыс. человек) летом 1919 года наносила удары по деникинским тылам, гарнизонам и коммуникациям от Анапы до Адлера. «Зеленая советская армия» (ок.12 тыс. человек), действовавшая в январе 1920 года в районе Анапа-Туапсе, совместно с «Черноморским крестьянским ополчением» (район Адлер-Сочи), отвоевали у белых почти всю северо-восточную часть Черноморского побережья Кавказа. В начале марта 1920 года они объединились в «Красную Армию Черноморья».

Красно-зеленые партизанские отряды Крыма после объединения в августе 1920 года в Повстанческую армию Крыма участвовали в боях против Русской армии П.Н. Врангеля[76].

Красно-зеленой определенное время была и «Революционно-повстанческая армия» под командованием Н.И. Махно, который трижды заключал соглашения с большевиками. В феврале 1919 г. его части даже вошли в состав 2-й Украинской армии в качестве «бригады Заднепровской» и позже «7-й Украинской дивизии».

Весной 1919 г. «Правда» писала о Махно как о «любимце крестьян-повстанцев, находчивом и смелом командире», он был награжден орденом Красного Знамени[77]. Конный отряд махновцев (ок. 2 тыс. человек) принял активное участие в разгроме войск П.Н. Врангеля[78].

Большевики однако шли на такие соглашения по чисто тактическим соображениям и при удобном случае объявляли Махно «вне закона». По этому поводу Н.И. Махно писал Ленину В.И. 9 июня 1919 года: «Отмеченное мною враждебное, а последнее время наступательное поведение центральной власти по отношению к повстанчеству, ведут к кровавым событиям внутри трудового народа, обе враждующие стороны которого будут состоять из трудящихся и революционеров»[79].

Эти наблюдения одного из крупных вожаков повстанческого движения того времени дают представления о реальных противоречиях, возникавших между большевистским режимом и красно-зелеными.

Махновцев (как и множество других таких же, но менее крупных по численности отрядов) можно считать «чисто зелеными» в те отрезки времени, когда они выступали против белых и красных одновременно.

Окончательно убедившись в невозможности союза с красными, Н.И. Махно планировал в 1921 году прорыв в Тамбовскую губернию для соединения с отрядами А.С. Антонова[80], что вполне могло произойти. Во-первых, Махно был мастером маневренной партизанской войны. Во-вторых, он не понаслышке знал Саратов, Тамбов, Астрахань, в своих мемуарах он упоминает и Балашов.

В 1918 году он приезжал в Саратов для участия в работе анархистской конференции, вынужден был бежать в Астрахань. По пути из этого города в Москву вновь посетил Саратов, затем целые сутки находился в Тамбове, искал связи с местными анархистами[81].

Таким образом, эта третья сила играла огромную роль в событиях Гражданской войны, выступая в различных формах взаимодействия с основными военными формированиями как на стороне красных (красно-зеленые), так и на стороне белых (бело-зеленые), так и против тех и других (зеленые).

4.6. Большевики и народные массы.

Говоря о критической социально-политической обстановке, которая сложилась в 1919 году в Балашовском уезде, Л.П. Иванова пришла к выводу, что эта ситуация «явилась следствием большевистского режима», что при выборах делегатов на уездный съезд советов «почти повсеместно коммунистам было выражено недоверие за допущенные растраты, пьянство, грубое поведение»[82].

Однако данный исследователь не подкрепляет последний тезис ссылками на документы, что ставит под сомнение его научную значимость.

Внимательный анализ стенографического отчета X уездного съезда советов позволяет нарисовать несколько иную картину. Во-первых, в выступлениях делегатов-коммунистов справедливо отмечалось, что уже при Временном правительстве Россия находилась накануне краха[83], что участие страны в мировой войне также способствовало ее сползанию к разрухе[84].

Таким образом, не вполне научно квалифицировать сложившуюся ситуацию в уезде только как «следствие большевистского режима, а также той особой экономической нагрузки, какую выдерживала Саратовская губерния на протяжении всей гражданской войны»[85].

Л.П. Иванова, претендуя на «научность», однако не обратила внимания на то, что далеко не во всех волостях уезда коммунисты не были избраны в местные исполкомы. Так, в Кистендеевской волости 5 апреля 1919 года в исполком были избраны: один коммунист и четверо «сочувствующих», «которые ведут энергичную пропаганду». В выступлении делегата отмечалось, что «население относится к ячейкам с большим сочувствием»[86]. Все члены исполкома Родничковской волости - коммунисты. Новые выборы дали тот же результат[87]. В Самойловской волости: три коммуниста и четыре беспартийных[88].

Силу, авторитет большевиков и их умение воздействовать на массы продемонстрировал и сам уездный съезд. Изучение стенографического отчета показывает, что они одержали победу на нем в результате демократических процедур. О «длительном обсуждении», «ярких эмоциональных выступлениях Зайцева, Щербакова, Романова, Тараканова» писала и Л.П. Иванова. Она же пришла к заключению о том, что коммунистам «удалось убедить съезд»[89].

Почему выводы Л.П. Ивановой получились такими противоречивыми? Думается, что это не случайно: набор идеологических установок («внутренняя и внешняя контрреволюция» и, вместе с тем, «во всем виноваты большевики») довлеет над историческими фактами (поддержка большевиков со стороны населения в конкретном месте и в конкретное время) и не позволяет прийти к правильным, научно обоснованным выводам.

В.В. Смотрову и О.В. Смотрову удалось избежать этого противоречия, правильно интерпретируя исторические факты, почерпнутые в архивных документах. Эти авторы много внимания уделили исследованию жизни основной массы населения – простых мирных жителей, напрямую не участвовавших в военных действиях, но испытавших на себе все тяготы той войны.

Упоминавшаяся выше книга этих исследователей насыщена статистическими данными, характеризующими резкое снижение уровня жизни балашовцев (голод, распространение заразных болезней, детская безнадзорность, огромный рост цен на продукты первой необходимости).

Жертвами политического насилия стали и представители зажиточных слоев населения, также не участвовавших в боевых действиях.

В годы Гражданской войны резко снизился уровень народной нравственности, что выразилось в широком распространении проституции, праздности, росте уголовной преступности.

В.В. Смотров и О.В. Смотров приводят потрясающие примеры святотатства – ограбление Покровского женского монастыря местными жителями, осквернение представителями новой власти мощей святых.

Вместе с тем, данные исследователи обнаружили многочисленные документы, свидетельствующие о благородстве, самопожертвовании многих балашовцев, которые ради спасения жизни детей, раненых, беглецов из незаконных вооруженных формирований, больных тифом и другими опасными болезнями рисковали жизнью.

В.В. Смотров и О.В. Смотров свидетельствуют об упорном (скрытом или явном) сопротивлении населения Балашовского края насилиям со стороны большевиков.

Как же реагировала на это сопротивление советская власть? В этом плане представляет интерес деятельность ее ставленника Н. Черемухина. Историк А.В. Посадский с личностью Н. Черемухина и его отрядом связывает даже «перелом» в борьбе советской власти с повстанческим движением на территории Саратовской губернии, в том числе и в Балашовском Прихоперье.

Подобные отряды были многофункциональными, т.к. занимались не только борьбой с восставшими, но и «изъятием дезертиров», «выкачкой» хлеба и т.д., что делало их центрами власти, хотя и непостоянными[90].

В.В. Смотров и О.В. Смотров в указанном выше исследовании по истории Гражданской войны приводят новые данные о деятельности отряда Н.Черемухина на территории Балашовского уезда, позволяющие расширить наши представления об этом, по сути, автономном («подвижном») региональном центре власти того времени.

Кроме того, данные авторы опубликовали сведения о деятельности небольших крестьянских отрядов самообороны, действовавших во взаимодействии с частями Красной Армии, ЧОН и «партийно-комсомольским активом» в борьбе с антоновцами в Балашовском Прихоперье на заключительном этапе Гражданской войны.

Главная цель подобных отрядов самообороны заключалась в защите селения от отдельных антоновских групп, оставшихся после разгрома основных повстанческих сил и занимавшихся откровенным грабежом. Кроме этого, эти отряды предоставляли информацию в центры подавления восстания о передвижениях этих групп.

4.7. «Герои гражданской войны».

Как известно, в советское время широко использовался пропагандистский трюк с прославлением т.н. «героев гражданской войны». Цель подобных акций очевидна - скрыть омерзительную сущность братоубийственной войны, оправдать жестокости большевиков по отношению, прежде всего, к мирному населению.

Опубликованные документы говорят о применении регулярными частями Красной Армии отравляющих веществ против крестьян Тамбовской губернии (приказ № 0116), взятии заложников и их массовых расстрелах (приказы 130,171). Причем, в заложники брали не только взрослых, но и детей, в том числе и грудных. Кроме того, осуществлялась «оккупация» целых районов внутри страны в целях военного подавления восставших крестьян[91].

За подобные «подвиги» награждали орденом Красного Знамени. Так, И.Ф. Федько (1897-1939) в марте 1921 года участвовал в подавлении Кронштадского восстания, за что был награжден третьим орденом Красного Знамени. За участие в ликвидации Антоновского восстания был награжден четвертым орденом Красного Знамени[92].

К сожалению, в некоторых современных изданиях поддерживается советская традиция восхваления подобных «орденоносцев». Например, были ли основания у В.В. Самошкина восторгаться тем, что Г.К. Жуков (будущий крупный полководец Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.) получил в 1922 году первый орден – орден Красного Знамени – за участие в боях с антоновцами под Жердевкой в марте 1921 года?[93]

В своей книге с характерным названием «Напрасный подвиг?» (2003 г.) А.В. Антонов-Овсеенко (сын одного из главных руководителей подавления тамбовских повстанцев – В.А. Антонова-Овсеенко) характеризует бывшего войскового старшину Ф.К. Миронова (вошедшего и в историю Балашовского края), как «непримиримого борца с белогвардейской и казачьей контрреволюцией», награжденного орденом Красного Знамени, - «третьим в истории Гражданской войны». Заканчивает свой очерк автор патетически: «Подвиг командарма оценен по достоинству лишь в наше время, на исходе ХХ века»[94].

О каком подвиге Ф.К. Миронова может идти речь, когда он, прекрасно зная о преступном отношении коммунистов к казачеству как социальному слою (и на словах не соглашаясь с этим), все же вступил в 1920 году в РКП (б) и принял командование 2-й Конной армией, сыгравшей важную роль в разгроме Русской армии Врангеля в Крыму?

За «подвиги» в Гражданской войне Миронов был награжден орденом Красного Знамени (1918 г.) и «почетным революционным оружием с вызолоченным эфесом и наложенным на него орденом Красного Знамени» (1920 г.)[95].

Исследователи местной истории Г.А. Самородова, Т.В. Платонова и Л.А. Васильева используют по отношению к Ф.К. Миронову словосочетание «легендарный герой гражданской войны»,[96] что не может не вызывать возражения. Зададимся вопросом: а могли ли быть «герои», тем более «легендарные», в братоубийственной Гражданской войне 1918-1921 гг.? Отрицательный ответ очевиден.

В.С. Вахрушев пошел еще дальше в возвеличивании личности Ф.К. Миронова. Он утверждает: «…это был человек пламенный, страстный народный трибун – пророк, замечательный полководец и наивный в политике человек»[97]. Таким образом, В.С. Вахрушев пытается не только причислить этого человека к сонму «героев гражданской войны»[98], но и предлагает новый миф – миф о «пророке», «народном трибуне» Миронове.

В.С. Вахрушев допускает идеализацию «бывшего дворянина», «честного» балашовского коммуниста Г.В. Веденяпина, члена «ревтройки» [занимавшейся «расстрелами захваченных в плен врагов (антоновцев – К.Л.)»], которого злило, что «бойцы его расстрельного взвода не выдерживают своей «работы»»; считавшего, что «дело Революции прежде всего»[99].

«Будучи честным и искренним человеком, Г.В. Веденяпин не скрывает ничего, в том числе и такие факты, которые не делали чести тогдашней власти»,- подчеркивает В.С. Вахрушев в другой книге[100].

И далее: «Честный, искренний, до конца преданный идеалам, которые казались ему самыми возвышенными и благородными, готовый пожертвовать ради них всем, в том числе и собою, так и не преодолевший своих противоречий, да и не захотевший их замечать (хотя они отразились в его мемуарах), активный участник нашей истории – таким остается Георгий Владимирович Веденяпин – дворянин по происхождению и большевик по призванию – в анналах нашего сравнительно недавнего прошлого»[101].

Невольно возникает вопрос: откуда у данного исследователя такое неожиданное красноречие и вера в «идеализм» и «честность» людей, участвовавших в массовых расстрелах крестьян? Неужели он ни разу не задумывался о том, что среди расстрелянных антоновцев кто-то тоже мог, как Веденяпин, впоследствии стать «профессором, заслуженным деятелем науки и техники…»?[102]

Идеализация местных деятелей периода Гражданской войны наблюдается не только у балашовских исследователей. Такой же подход можно отметить и у В.А. Приходченко, А.В. Ломкина, А.В. Дронова – составителей книги о г. Урюпинске «У руба на Хопре» (1997).

Так, среди действительных доблестей Героя Советского Союза, активного участника Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., генерала Д.Ф. Соболева числится и его участие в «подавлении Кронштадского мятежа» 1921 года[103]. Составители этого произведения восхищаются награждением орденом Красного Знамени другого ветерана Великой Отечественной генерала С.И. Горшкова за участие в Гражданской войне 1918-1921 гг[104].

Они никак не комментируют восторженные воспоминания Д.И. Петрова-Бирюка о том, как он боролся «с белогвардейскими бандами».

Не комментируют мемуары А.С. Гаврилова «История нашей деревни Князевки (Об «антоновщине»)» составители книги «Турки и Турковский район. К 280-летию Турков» (2003 г.), в которых повстанческие отряды характеризуются как «банда под водительством Антонова»[105].

В.М. Кравцов в книге «Край родной, навек любимый…» К 75-летию образования Аркадакского района»»[106] не поясняет участие А.Х. Федина в подавлении Антоновского восстания. Скорее всего, автор книги считает это положительным (если не героическим) фактом биографии А.Х. Федина. Об отрицательном отношении В.М. Кравцова к восстанию Антонова говорит и содержание раздела книги «Большая Журавка»[107].

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2018

Материал размещен с разрешения автора.

Библиографическое описание монографии

Кузеванов Л.И. История Балашовского края: проблемы методологии и историографии. Монография. 2018 г. //Некоммерческий научный сайт "Балашовский следопыт". 2018. URL: http://bs-t.3dn.ru/publ/17-1-0-652

Изображение генерала-лейтенанта ВСЮР Сидорина Владимира Ильича размещено в интернете в свободном доступе.

Читать далее: Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов. Ч. 2

Содержание

Введение
Глава I. О терминах «регион» и «наш край»
Глава II. Проблема достоверности сведений о Червленом Яре, реке Хопер, хоперских казаках и заселении территории будущего Балашовского края
Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов
Глава IV. Церковная история края
Главва V. Постмодернистские тенденции в освещении истории Балашовского края
Глава VI. О положительном опыте исследования местной истории
Заключение
Библиография
Приложения
Указатель имен

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения ННС "Балашовский следопыт" и автора.

Категория: Краеведение | Дата добавления: 29.01.2018
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]