Каталог статей

Главная » Статьи » Краеведение

Кузеванов Л.И. История Балашовского края: проблемы методологии и историографии. Моног. (2018 г.). Гл. III. Ч. 2

См. Гл. III. Ч. 1.

Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов. Ч. 2.

Те же подходы к проблеме Антоновского восстания демонстрирует В.И. Грабенко в книге «Романовский район и его история: региональная энциклопедия» (2014 г.). Он также использует для характеристики восставших политизированные термины "бандиты", "банды", "банды Антонова", "антоновские банды"[108] без каких-либо специальных разъяснений и оговорок.

Политизированность взглядов В.И. Грабенко проявляется и в том, как он трактует причины террора по отношению к восставшим крестьянам. "Нестабильное положение в регионе требовало решительных мер". Вот и все. Основная же задача репрессивных органов заключалась в "уничтожении бандитизма, вылавливании контрреволюционеров и темных элементов"[109].

В. И. Грабенко не жалеет красок, чтобы вызвать у читателя благожелательное отношение к тем, кто воевал с крестьянством. "Молчаливыми свидетелями прошлого, - не без патетики пишет краевед, - стоят возвышающиеся по селам холмики братских могил, местами еще с обелисками, в которых покоятся первые бесстрашные борцы, отдавшие жизнь за мечту о будущей счастливой жизни своего народа"[110].

С другой стороны, руководитель крестьянского восстания А.С. Антонов изображается в "энциклопедии" сугубо с отрицательной стороны - имел "уголовное прошлое", был "террористом до революции"[111]. Такой же подход виден и по отношению к другим участникам восстания ("конокрад", "уголовное прошлое")[112].

Как будто среди большевиков и их временных союзников (левых эсеров, эсеров-максималистов), пришедших к власти, не было людей с "уголовным прошлым" и террористов с дореволюционным стажем. И будто бы эти люди, оказавшись у власти, не организовывали массового террора против мирного населения и не участвовали в многочисленных карательных операциях.

Автор подробно описывает зверства, которые совершали антоновцы ["жестокие пытки", "изуродованный труп Юхневича", "бандиты облили дом керосином и подожгли", "подвергли порке"[113]], но умалчивает о ставших ныне широко известных зверствах и самом настоящем массовом терроре большевиков[114].

Приведенные выше факты свидетельствуют о том, что многие локальные исследователи не понимают принципиальной разницы между Гражданской войной 1918-1921 гг. и Великой Отечественной войной 1941-1945 гг. С этим же связано их неумение корректно применять исторически выверенный нравственный подход к фактам социально-политической жизни тогдашнего общества.

4.8. Вахрушев В.С. о революции и Гражданской войне.

В книге «Большой, как солнце, Балашов…» В.С. Вахрушев пишет: «Советом руководил тогда социал-демократ (с 1918 года большевик) Георгий Михайлович Малашин (1887-1938), очень характерная фигура для периода двоевластия»[115]. Однако автор не удосужился выяснить – о каком Совете идет речь?

В марте 1917 года в Балашове образовались три разных Совета: рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые действовали раздельно и собирались на объединенные собрания для решения наиболее насущных проблем.

Причем, Совет рабочих депутатов возглавил большевик А.Л. Банквицер, Совет солдатских депутатов – К.А. Тупальский, а Совет крестьянских депутатов – Н.А. Туркин[116]. Возникает вопрос: так в какое время и какой Совет возглавлял Г.М. Малашин?

В.С. Вахрушев утверждает, что «сразу же после Октябрьской революции» Г.М. Малашин обратился в «свой Совет» с заявлением: «Чувствуя физическое и нервное переутомление, прошу вас освободить меня…» [и ссылается при этом на архивный фонд 39 (опись 1, ед.хр. 21, л. 117)][117].

Но никакого заявления Г.М. Малашина там нет. В указанном В.С. Вахрушевым листе архивного дела подшито письмо Правления Совета рабочих депутатов «Совету старшин Балашовского коммерческого клуба».

В.С. Вахрушев не учитывает всей сложности изучения политической обстановки, сложившейся в Балашовском Прихоперье после свершения двух революций 1917 года.

Например, даже дата образования Балашовского Совета рабочих депутатов трактуется в источниках и литературе по-разному. В БФ ГАСО хранятся подлинные протоколы его общих собраний. Однако самый первый протокол, написанный карандашом, не имеет даты, хотя именно в нем сообщается об избрании председателем А.Л. Банквицера.

Следующий протокол (также под №1) датирован 16 марта 1917 года. В нем говорится об отсутствии на заседании «председателя»[118]. Из текста следует, что речь идет о А.Л. Банквицере, который, как явствует из документа под названием «Протокол (именно «протокол», а не «протоколы» – Л.К.) общих собраний Совета Рабочих Депутатов», ездил в Саратов на «съезд Продовольственной Комиссии»[119]. Но в «Протоколе…» первое собрание Совета рабочих депутатов также не датировано[120].

Эти разночтения в документах привели балашовских архивистов к мнению о том, что данный Совет образовался 16 марта 1917 года[121]. Однако в хронике установления Советской власти в г. Балашове, составленной, по-видимому, также архивистами, говорится, что первое заседание Совета рабочих депутатов состоялось 3 марта 1917 года[122]. Эту же дату указывает Г.А. Малинин (без ссылок на какие-либо документы) в книге «Памятники и памятные места Саратовской области»[123].

На первый взгляд проблема легко решается «прибавлением» 13 календарных дней. Но учредители Совета рабочих депутатов в марте 1917-го не могли знать, что почти через год, 26 января 1918 года, большевиками будет издан Декрет о переходе на григорианский календарь с 1 (14) февраля 1918 года[124].

Можно предположить, что по каким-то причинам протокол от 16 марта 1917 года был позднее сфальсифицирован или первое собрание Совета рабочих депутатов состоялось действительно не 3 марта.

Протоколы Правления Совета рабочих депутатов (иногда его ошибочно называют «исполкомом») сохранились в архиве с 14 апреля 1917 года (без нумерации)[125]. Из содержания первого (из сохранившихся) протокола видно, что председателем Правления был избран Степаненко (секретарем – Савинский)[126].

После июльских событий 1917 года в Петрограде «существенно ослабли позиции большевиков в Балашовском Совете рабочих депутатов». Их лидер, первый председатель Балашовского Совета рабочих депутатов, А.Л. Банквицер сетовал, что «молодые члены большевистской фракции перешли на сторону меньшевиков»[127].

Д. Дж. Рейли пишет, что «уже в апреле (1917 года – Л.К.) другие социалисты добивались перевыборов, чтобы заменить его (Банквицера А.Л. – Л.К.). Он был отстранен, хотя рабочие помнили о его роли при аресте пристава и местного предводителя дворянства (в феврале 1917 года – Л.К.)».

После июльских событий «Банквицер скрылся из Балашова после того, как солдаты местного «батальона смерти» попытались толкнуть его под колеса поезда»[128].

До сих пор исследователями до конца не выяснены конкретные обстоятельства «слияния» разных балашовских Советов. В книге саратовских историков А.В. Гончарова и В.Н. Данилова «Саратовское Поволжье в период гражданской войны (1918-1921 гг.)» указывается, что 19 ноября (т.е. уже после свершения Октябрьской революции) состоялось общее собрание Совета рабочих и Совета солдатских депутатов.

По мнению авторов книги, произошло слияние этих советов, а к началу декабря объединенный городской Совет уже отдавал директивные распоряжения волостным советам крестьянских депутатов[129]. В данном случае термин «слияние» вызывает сомнение.

Создав «временный» Военно-революционный комитет, эти два Совета однако организационно не «слились» в единый Совет. В четвертом пункте решения общего собрания Совета рабочих и Совета солдатских депутатов говорилось о необходимости 20 ноября 1917 года (т.е. на следующий день) «созвать экстренное собрание Совета солдатских депутатов…для переизбрания правления»[130].

18 апреля 1918 года в повестке дня общего собрания «Совета крестьянских, солдатских и рабочих депутатов» значился «доклад членов Совета солдатских депутатов»[131]. В апреле этого же года проходило собрание Совета рабочих депутатов[132].

Говоря об обстоятельствах захвата г. Балашова в годы Гражданской войны, В.С.Вахрушев ошибочно полагал, что «был и такой момент, когда город оказался на несколько дней, с 4 по 21 июля (1919 года – Л.К.), в руках белоказаков и отрядов «зеленых»… Живое и яркое впечатление о днях города перед его взятием белыми мы находим в цикле очерков Марка Гельфанда «Балашов в огне»…»[133]

Исследователь, по-видимому, невнимательно изучил эти «очерки», иначе бы он обратил внимание на важные свидетельства Гельфанда о времени нахождения «белоказаков» и «зеленых» в Балашове. «Первую половину дня 1-го июля (1919 года – Л.К.) отправлялись по Балашовско-Камышинской ветке бесконечные составы с военным и гражданским добром. Я пристроился к составу политотдела IX армии. Этот состав ушел предпоследним, около половины третьего пополудни. В городе в это время уже гарцевали первые разъезды белых», - вспоминал М. Гельфанд[134].

Выходит, в трактовке Гельфанда (весьма авторитетного свидетеля тех событий) белые вошли в Балашов не 4-го, а 1-го июля.

Далее: «Я (Гельфанд - Л.К.) попал вновь в Балашов вместе с т. Зайцевым (губком) и Ортиным 19 июля, на другой день после вторичного отхода белых»[135]. Получается, что не 24-го, а 18-го июля белые покинули город.

Ничего не говорит В.С. Вахрушев в своей книге и о «вторичном отходе белых», хотя тот же Гельфанд сообщает, что «как известно, 6 июля они (красные - Л.К.) на время захватили его (Балашов – Л.К.), но 10 вновь оставили под давлением превосходящих сил противника»[136].

Захват Балашова красными 6 июля 1919 года подтверждается и другими документами. Так, в телеграмме на имя Ленина от 8 июля Зенькович и Ярославский сообщали, что «Балашов нами взят шестого в 12 часов дня…»[137]

В.С. Вахрушев не прав, заявляя о том, что «казаки были и против Деникина, они не хотели идти вслед за ним дальше на север, поэтому красные быстро вышибли их из города»[138] (то есть из Балашова – Л.К.).

Это утверждение В.С. Вахрушева не соответствует историческим фактам. Казаки не были в это время против Деникина и не боялись идти на «север» (хотя разногласия и серьезные противоречия между казачьей и «добровольческой» политическими элитами были).

Так, 10 августа 1919 года 4-й Донской корпус казачьего генерала К.К. Мамонтова начал свой 40-дневный рейд, в ходе которого были захвачены Тамбов, Козлов, Елец, Грязи, Воронеж. Это вызвало сильнейшую панику в тылу красных.

На помощь Мамонтову был послан Деникиным 3-й Кубанский конный корпус генерала А.Г. Шкуро (кроме кубанских, в него входили и терские казаки).

В середине сентября 1919 года белые перешли в контрнаступление, 20 сентября захватили Курск и продолжили наступление на север, угрожая Туле.

В этом стратегическом наступлении непосредственное участие приняли 3-й Донской корпус Донской армии, 4-й Донской корпус Мамонтова, 3-й Кубанский корпус Шкуро[139].

Генерал Деникин особенно высоко оценивал помощь Дона «белому делу»: «…В момент наивысшего напряжения, в октябре 1919 г. Войско Донское выставило на фронт 48 тыс. бойцов, что составляло 32 процента всех Вооруженных сил Юга»[140].

Каковы же были реальные причины вторичного ухода казаков из Балашова в июле 1919 года? Ответ может быть только один: в этот конкретный момент и на этом конкретном участке фронта красные просто оказались сильнее. Окончательный уход «белоказаков» из Балашова, конечно же, не означал какого-либо стратегического поражения Вооруженных Сил Юга России.

В монографии В.С. Вахрушева встречаются весьма странные утверждения. «Одно время балашовскими частями командовал Солонин. Наносили поражения врагу то части войска Донского под командованием генерала П.Краснова, то «красные» дивизии и бригады В. Киквидзе, Ф. Миронова, Р.Сиверса, из которых военачальник и бывший царский офицер А.И. Егоров создает осенью того же года IX Красную армию. Дальнейшая судьба всех этих начальников была драматичной»[141], - пишет исследователь.

Возникает вопрос: что это за «враг», которому «наносили поражения» то части белоказачьего генерала, то красные? В разделе книги В.С. Вахрушева «Балашов в годы революции и Гражданской войны. Очерк истории», где и напечатано это утверждение, ответа найти невозможно.

Другие локальные исследователи - Г.А. Самородова, Т.В. Платонова и Л.А. Васильева - также допускают ошибки в освещении событий Гражданской войны. Так, говоря о попытке красных выбить белых из Балашова 1 июля 1919 года, они утверждают, что эта попытка была осуществлена 23-й дивизией, которой командовал Ф.К. Миронов[142].

В действительности же с 19 марта по 5 сентября 1919 года 23-й стрелковой дивизией командовал Александр Григорьевич Голиков[143].

Миронов же в этом событии никак не мог участвовать. С марта 1919 он проходил службу на высоких военных должностях в Литовско-Белорусской армии, а в июне – в 16-й армии на Западном фронте.

С июня 1919 года (а не после «освобождения Балашова», как ошибочно считают эти исследователи) он становится «командиром формировавшегося Особого экспедиционного корпуса (с июля - Донского казачьего кавалерийского корпуса)»[144]. Именно с этой должности он был смещен, обвинен в измене советской власти и предан суду.

До конца не выяснена роль подразделения под командованием Д. Жлобы в боях в районе Балашова. В книге «Город Балашов» (1979 г.) утверждается, что 8 июля 1919 года белогвардейцев «выбила» из города кавалерийская бригада Жлобы, что, скорее всего, не соответствует действительности.

«Вспоминая о Балашовской операции, - читаем в этой же книге,- Д.П. Жлоба писал: «Вверенной мне бригаде было приказано выбить противника из города Балашова. Выступив со станции Три Острова и прорвав фронт…достиг села Пески, зайдя в тыл… Противник по всему фронту начал паническое отступление, оставив Балашов…» Далее авторы книги пишут: «За освобождение Балашова и Елани 23 дивизия награждается Почетным Революционным Красным Знаменем».[145] Но 23-й стрелковой дивизией в это время командовал Голиков, а не Жлоба.

В историко-биографическом очерке Я.Д. Саенко «Дмитрий Жлоба» также нет никаких сведений о том, что кавалерийская часть Жлобы «выбила» белых из Балашова.

«Лихим налетом красные кавалеристы прорвали фронт противника в районе села Три острова и заняли станцию Пески, расположенную в 50-60 километрах западнее Балашова. Узнав о том, что в глубоком тылу находится красная кавалерийская бригада, белые начали панически отступать по всему фронту. Город Балашов они оставили без единого выстрела», - заключает автор очерка[146]. Однако Я.Д. Саенко не сообщает конкретной даты этого события.

Непосредственный и весьма авторитетный свидетель тех событий М.С. Гельфанд в своих воспоминаниях, опубликованных в 1924 году в местной газете «Борьба», приводит другую трактовку действий кавалерийской части под командованием Д. Жлобы.

«В ночь с 28-го на 29-е июля (но не 8-го – Л.К.) город опять вздрогнул в панической судороге. На боевом участке Тростянка-Родничек вдруг оказался зияющий прорыв. Несколько рот тамбовского полка, занимавшего этот участок, открыли фронт. Противнику была проложена прямая дорога в Балашов. Началась спешная подготовка к эвакуации. Часть этой ночи я провел в типографии…Опять пришло утро… Где враг? Враг ночью бесследно исчез. Прорыв в участке был заполнен свежим украинским полком, нанесшем казачьей шайке сильный лобовой удар. Конница Жлобы хватила противника по тылу. В панике казачьи лавы катились назад целую ночь и откатились верст на 35-40»[147], - пишет Гельфанд.

Сопоставление приведенных выше данных позволяет придти к выводу о том, что Жлоба и его конники не «выбивали» белых из Балашова, так как ко времени этого рейда город уже был в руках красных.

Можно предположить, что в сознании современников два события [освобождение Балашова 23-й стрелковой дивизией («мироновской», но под командованием Голикова) и рейд кавбригады Д. Жлобы по тылам белых в конце июля 1919 года] совместились. И это психологически объяснимо, так как эти события отделяло друг от друга несколько дней.

Серьезное сомнение вызывают данные об итогах рейда Жлобы в район Балашова. Сам Жлоба в своих воспоминаниях говорит о 14 тысячах уничтоженных белогвардейцев[148]. В «переработанном и дополненном» очерке Я.Д. Саенко (боевом соратнике Жлобы) приводятся куда более скромная цифра – 800 человек[149].

Все это говорит в пользу большей достоверности свидетельств М. С. Гельфанада: в освобождении Балашова участвовала 23-я стрелковая дивизия, а кавалерийская бригада под командованием Жлобы предотвратила новый захват Балашова белыми, ударив по их тылам в конце июля 1919 года.

Таким образом, у В.С. Вахрушева не было никаких оснований утверждать, что «белоказаки» и «отряды зеленых» были «выбиты» из Балашова «атакой кавалерийской бригады Дмитрия Жлобы»[150].

Данный исследователь преувеличивает значение суда над Ф.К. Мироновым в истории Гражданской войны. Некритически использовав высказывания из статьи Натальи Ивановой, В.С. Вахрушев пишет о Балашове, как о городе, «где вершатся судьбы страны» (в числе других «доказательств» указывая и на такое событие, как суд над Мироновым в 1919 году). Он поддерживает мнение Н. Ивановой о том, что в этом городе (как и в других подобных городах) решался вопрос – «каким путем ей (России – Л.К.) идти, путем истребления или путем доверия»[151].

На самом деле, в 1919 году уже не существовало дилеммы: «путь истребления или путь доверия». Противоборствующие стороны уже в 1918 году выбрали «путь истребления».

Напомним некоторые факты. 6 января 1918 года – разгон большевиками Учредительного Собрания и расстрел демонстрации в его поддержку[152].

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года большевиками было совершено тщательно спланированное, рассчитанное на сильный психологический эффект, преступление – расстрел царской семьи в Екатеринбурге[153].

5 сентября 1918 года большевиками было уже официально объявлено о начале красного террора, унесшего множество жизней ни в чем не повинных людей.

Известный чекист М.И. Лацис поучал своих коллег: «Мы не ведем войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить – к какому классу он принадлежит»[154].

В.Н. Сергеев, автор монографии «Донская республика» (2005 г.), приводит убедительные данные об «обострении обоюдного террора». Вот только некоторые из них.

В январе 1918 года отряды есаула Чернецова совершили террористические акты, потрясшие весь Донбасс: был разгромлен Боково-Хрустальский Совет и убит широко известный рабочему движению левый эсер-максималист Н. Переверзев (председатель Совета); был разгромлен Берестово-Богодуховский рудник и расстреляна группа большевиков и рабочих (их трупы были брошены в шахту).

В марте 1918 года казачий отряд Гнилорыбова расстрелял 365 человек в станице Платовской. В Великокняжеской походный атаман, генерал П.Х. Попов (бывший начальник казачьего училища в Новочеркасске) «с помощью стариков-казаков составил проскрипционные списки и по ним умертвил около 50 человек». В Ново-Николаевской было расстреляно 67 крестьян – сторонников советской власти. В окружной станице Константиновской без суда были расстреляны более 300 человек, в том числе командир и члены комитета 9-го революционного казачьего полка[155].

Если же говорить о «красных» судебных процессах, то первым в советской истории действительно знаковым политическим процессом был суд не над Мироновым, а над командующим Балтийским флотом А.М. Щастным.

Добровольно перешедший на службу к большевикам еще в конце 1917 года, он был организатором похода Балтийского флота в начале 1918 года, спасшего большое количество кораблей.

На сфальсифицированном процессе, проходившем 20-21 июня 1918 года, Щастный, обвиненный Троцким «в большой игре с целью захвата власти», был приговорен к высшей мере наказания[156].

Такая же участь постигла не менее известного «героя гражданской войны», кавалера ордена Красного Знамени, командующего Сводным конным корпусом Б.М. Думенко. Его обвинили не только в убийстве политкома Микеладзе, но и также как и Миронова, в подготовке мятежа против советской власти. Думенко был казнен в мае 1920 года, несмотря на то, что за него хотел заступиться высокопоставленный большевик. Вот выдержка из разговора по телеграфу Сталина с членом РВС Кавказского фронта Орджоникидзе: «Думаю, что Думенко нам, безусловно, необходим, пришлю соответствующую бумагу»[157].

Разница заключалась только в том, что Миронову, в отличие от Щастного и Думенко, на какое-то время удалось продлить свою жизнь и принять дальнейшее участие в братоубийственной войне.

Кроме расправы над Щастным, «красного террора» в 1918 году, наиболее известным доказательством планомерного проведения большевиками политики стало «расказачивание» на Дону, начатое весной 1919 года, еще до суда над Мироновым. Политика расказачивания была доведена Советской властью до «логического конца», несмотря на многочисленные лицемерные политические маневры.

Таким образом, суд над Мироновым в октябре 1919 года не был каким-то знаковым событием в истории Гражданской войны, а был одним из примеров в ряду бесчисленных (известных или малоизвестных) большевистских расправ, политических инсценировок, судебных фарсов в отношении «временных попутчиков».

Ненаучный подход В.С. Вахрушева к изучению событий Гражданской войны четко прослеживается и в таком его высказывании: «1918 год – это непрерывные бои на фронтах гражданской войны, за всеми перипетиями которых нам нет возможности, да и нужды следить… Скажем так – гражданская война как бы повторяла в убыстренном темпе некоторые кризисные этапы нашей предшествующей истории – здесь были движения и противодвижения вооруженных сил с юга на север и с севера на юг (вспомним хазар и славян, восстания Разина и Пугачева), либо на восток и запад, переходы людей из одного лагеря в другой, столкновение центра (Москвы) с провинцией, разруха и смута в сознании людей, сопровождаемая иногда природными бедствиями»[158].

Попытаемся проанализировать это высказывание Вахрушева. Во-первых, автор исторического очерка «Балашов в годы революции и гражданской войны» отказывается изучать «перипетии» Гражданской войны, то есть фактическую, очень важную, ее сторону. Но ведь только на твердой основе тщательно выверенных исторических фактов можно формулировать какие-либо выводы. В.С. Вахрушев же, игнорируя «перипетии», однако оставляет за собой право публиковать некие обобщения.

Во - вторых, рассуждения автора о «движениях» и «противодвижениях» вооруженных сил во все стороны света совершенно ничего не доказывают и являются самоочевидными истинами.

В-третьих, нет никаких оснований сравнивать «движения» и «противодвижения» «вооруженных сил» периода Гражданской войны 1918-1921 гг. с передвижениями хазар, славян, разинцев и пугачевцев. Все эти события происходили в разные эпохи, имевшие множество особенностей. Таким образом, В.С. Вахрушев пытается сравнивать «несравнимые величины».

4.9. «Дело» Г.И. Солонина в интерпретации В.В. Назарова.

В статье ««Дело Солонина». К истории противостояния большевиков и эсеров в Балашовском уезде в 1918 г.» В.В. Назаров не приводит какого-либо историографического анализа[159]. (То есть, данный автор фактически игнорирует методолого-историографический аспект исследования.)

Однако, литература, посвященная Г.И. Солонину, существует. Достаточно назвать материалы Н. Малинина[160], Л.Н. Масленниковой[161], А.В. Кучеряева[162]. Причем, два последних автора задолго до В.В. Назарова довольно полно изложили в своих статьях биографические данные Г.И. Солонина, извлеченные из того же архивного дела, которым пользовался и В.В. Назаров. О Солонине писали В.В. Смотров и О.В. Смотров[163].

В.В. Назаров, пытаясь осмыслить на общероссийском историческом фоне политические события, произошедшие в первой половине 1918 г. в Балашовском уезде Саратовской губернии, заявляет, что «Гонения на социалистов начались сразу же после прихода большевиков к власти»[164].

Но так ли все просто было на самом деле? Напомним достаточно известные факты[165]. На II съезде Советов [25-27 октября (7-9 ноября) 1917 г.] сформировался блок большевиков и левых социалистов-революционеров, достигших соглашение по важнейшему вопросу - закону о земле. 17 ноября и 13 декабря представители левых эсеров вошли в состав Совнаркома: А.Л. Колегаев возглавил Наркомат земледелия, В. А. Карелин - Наркомат имуществ, П.П. Прошьян - Наркомат почт и телеграфов, В.Е. Трутовский - Наркомат местного самоуправления, И.З. Штейнберг - Наркомат юстиции; В.А. Алгасов и А.И. Бриллиантов получили статус «наркомов без портфеля».

После некоторых колебаний левые эсеры поддержали акцию большевиков по разгону Учредительного собрания в начале январе 1918 г. III Съезд Советов [10-18 (23-31 января) 1918 г.] избрал 125 левых эсеров во ВЦИК (большевиков – 160).

Так можно ли, зная эти впечатляющие факты сотрудничества большевиков с левыми социалистами-революци-онерами, утверждать, что «гонения на социалистов» начались «сразу же после прихода большевиков к власти» (т.е. после октября 1917 г.)?

Протестуя против Брестского мира, левые эсеры вышли из СНК, но продолжили свою деятельность в советах и ВЧК. И только после событий 6 июля 1918 г. партия левых эсеров подверглась серьезным репрессиям.

Об отношениях большевиков и меньшевиков. Нужно подчеркнуть, что, несмотря на непримиримую критику нового политического режима, общероссийские меньшевистские официальные руководящие органы не выступали против Советской власти как таковой. Мало того, многие меньшевики стремились принять участие в работе советских военных и хозяйственных органов.

В обмен на политическую лояльность они на определенное время получали некоторую легальность: выходили в свет их печатные органы, депутаты-меньшевики заседали в Моссовете, Петросовете и в советах других крупных центров[166].

В августе 1918 г. ЦК РСДРП[167] официально объявил о недопустимости участия членов партии в вооруженных выступлениях против Советской власти, равно как и в антибольшевистских правительствах, а также о несовместимости позиции петроградской и московской групп правых с членством в партии.

30 ноября 1918 г. ВЦИК отменил свое решение от 14 июня об изгнании членов РСДРП (меньшевиков) из своего состава и иных органов власти, исходя из того, что “эта партия, по крайней мере, в лице ее руководящего центра, ныне отказалась от союза (коалиции) с буржуазными партиями и группами, как российскими, так и иностранными”.

Меньшевистское партийное совещание в декабре 1918 г. решило выстраивать тактику следующим образом: “брать за исходный пункт... советский строй как факт действительности, а не как принцип”. РСДРП объявило себя “политически солидарной с советским правительством, поскольку оно отстаивает освобождение территории России от иностранной, в частности союзной, оккупации и выступает против всех попыток непролетарской демократии расширить или сохранить эту оккупацию”[168].

Один из лидеров меньшевизма, яростный критик большевиков, Ю.О.Мартов был членом ВЦИК, в 1919-1920 - депутатом Моссовета. Летом 1919 г. он был избран действительным членом Социалистической академии, а в 1920 г. редактировал сборник «Оборона революции и социал-демократия»[169].

В марте-апреле 1920 г. меньшевиками были приняты тезисы «Мировая социальная революция и задачи социал-демократии», в которых приветствовалась перспектива раздела власти между пролетариатом и крестьянством при гегемонии рабочего класса. Всероссийское партийное совещание РСДРП (март 1920 г.) объявило о признании «в принципе диктатуры пролетариата», высказалось за допустимость лишения прав «нетрудовых слоев», отказалось от оценки «чистой демократии» как абсолютного идеала[170].

В ноябре 1920 г. меньшевистский ЦК РСДРП заявил, что «… Победа над Врангелем является не только победой большевистского правительства. Это победа русской революции, всего русского народа, который готов идти на самые тяжелые жертвы, лишь бы воспрепятствовать явному и открытому восстановлению социального и политического порядка, разрушенного в марте и ноябре 1917 г. после длившейся целые десятилетия героической борьбы»[171]. Новая экономическая политика была в целом поддержана меньшевиками, хотя они настоятельно требовали дополнить ее «политическим нэпом».

Дальнейшее развитие событий показало, что политические пути большевиков и РСДРП разошлись, и меньшевикам пришлось уйти в подполье. Но произошло это лишь к весне 1923 г.[172]

Таким образом, тезис В.В. Назарова о том, что «гонения на социалистов начались сразу же после прихода большевиков к власти» - недопустимо «спрямляет» реальный ход событий и является основой для «конструирования» в нужном В.В. Назарову направлении истории взаимоотношений большевиков с рядом партий и групп социалистической ориентации после Октябрьской революции. Эту же ошибочный тезис В.В. Назаров отстаивал и в 2012 году в статье «Лидер саратовских эсеров И.И. Ракитников: страницы биографии»[173]

Зачем же понадобилась В.В. Назарову эта «конструкция»?

Повествуя в своем материале о деятельности эсера-максималиста Г.И. Солонина (занимавшего должность председателя Балашовского уездного исполкома Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Саратовской губернии[174] в первой половине 1918 г.), он пытается доказать, что его устранение с местной политической арены было одним из проявлений политики «гонений» большевиков на тогдашние социалистические партии, доказательством «противостояния большевиков и эсеров».

Так, упоминая постановление ВЦИК от 14 июня 1918 г., в соответствие с которым представители ряда социалистических партий и групп действительно изгонялись из советских органов, В.В. Назаров пишет: «Как отмечалось выше, 14 июня 1918 г. началась кампания по изгнанию эсеров из советских органов власти. Настал черед Солонина»[175].

Но В.В. Назаров не учел ряд важных моментов.

Г.И. Солонин был социалистом-революционером максималистом. (Л.Н. Масленникова, назвав его левым эсером, допустила серьезную ошибку[176].)

Политика максималистов имела существенные особенности. Как известно, они участвовали в Октябрьском вооруженном восстании и на II Всероссийском съезде Советов по основным вопросам (о власти, о земле, о войне и мире) поддержали большевиков. Один максималист был избран во ВЦИК[177].

Участвовали они и в работе комиссии по выработке первой советской Конституции (в ее состав с совещательным голосом входил один из лидеров максималистов А.И. Бердников), максималисты входили и в местные советы[178].

В постановлении Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета "Об исключении из состава Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, Советов и местных Советов представителей контрреволюционных партий - социалистов-революционеров (правых и центра) и Российской социал-демократической рабочей партии (меньшевиков)" от 14 июня 1918 г. нет ни слова о максималистах[179].

Эсеры-максималисты были последовательными приверженцами идеи власти Советов. Вот почему они отрицательно отнеслись к убийству Мирбаха и левоэсеровскому восстанию 6 июля 1918 г., видя в этих акциях попрание советской власти, стремление левых эсеров к установлению собственной диктатуры. Ф.Ю. Светлов, один из лидеров максималистов, 9 июля 1918 г. на V съезде Советов заявил, что выступление ПЛСР выросло "на разгоряченной бредовой почве захвата власти"[180]. (Кстати, на этот съезд было избрано 35 эсеров-максималистов.[181])

В ноябре 1918 г. (когда Г.И. Солонин давно уже был отстранен от должности и находился в заключении) в инструктивном письме Центрального исполнительного бюро Союза эсеров-максималистов (ССРМ) местным организациям говорилось: "Максималисты всегда считали коммунистов-большевиков своими товарищами по оружию в борьбе за социальную революцию и советскую власть, и никогда не понимали борьбу с ними иначе, как борьбу идейную, средствами агитации и пропаганды... если большевики и делали ошибки перед социальной революцией, то никогда не изменяли ей...", поэтому борьба с ними должна вестись исключительно в рамках Советов и в ней "нужно щадить Советскую власть"[182].

И лишь в начале 1919 г. вопрос об отношении к большевикам стал причиной раскола в ССРМ. Большая часть организации во главе с Ривкиным и Нестроевым стояла за усиление критической независимости по отношению к ним, меньшая, во главе со Светловым и Бердниковым, - за сближение с большевиками. Последняя группа покидает ССРМ и создает свой «Союз максималистов», который в 1920 году вливается в ряды РКП (б)[183]. (Заметим, что в этом же году в РКП (б) вступает и Г.И. Солонин[184].)

Таким образом, сомнительный по своей научной корректности вывод В.В. Назарова о том, что «гонения на социалистов начались сразу же после прихода большевиков к власти» к эсерам-максималистам не имеет вообще никакого отношения.

В связи с этим неизбежно возникает ряд вопросов. Первый вопрос: можно ли говорить об «эсеровском руководстве» Блашовским уездом Саратовской губернии как таковом применительно к изучаемому времени (первое полугодие 1918 г.)?

Вряд ли, и вот почему. Максималисты образовали свой союз (ССРМ) еще в октябре 1906 г. (восстановили его после Февральской революции 1917 г.)[185]. Левые эсеры, исключенные из ПСР за сотрудничество с большевиками, оформились в самостоятельную партию в декабре 1917 года?[186]

То есть В.В. Назаров обязан был применительно к первой половине 1918 г. конкретизировать тезис об «эсеровском» руководстве, указав на конкретную партию (или союз) эсеровского толка, а не говорить об «эсеровском руководстве» вообще.

Кроме того, видимо, нужно было показать конкретные факты, подтверждающие систематическое осуществление каких-то особых («эсеровских») программных (руководящих) установок в деятельности того или иного местного советского чиновника, декларировавшего свою принадлежность к каким-либо эсерам[187].

Но, возможно, фраза об «эсеровском руководстве» в статье В.В. Назарова была всего лишь редакционной ошибкой[188]. Возможно, В.В. Назаров имел в виду «эсеро-максималистское» руководство уездом в изучаемое время?

Могло быть и по-другому: в Балашовским уезде сложилась ситуация, когда местные большевики по каким-то причинам преследовали местных же эсеров-максималистов или, или, наоборот, эсеры-максималисты - большевиков?

Если это так, тогда неизбежно возникает еще два вопроса. Насколько деятельность Г.И. Солонина на посту председателя исполкома была «эсеро-максималистской»? Было ли отстранение Г.И. Солонина от должности в июне 1918 г. связано с его принадлежностью к Союзу социалистов-революционеров максималистов?

Чтобы ответить на эти вопросы, в начале нужно выяснить – какие полномочия имел данный исполком в структуре новой власти.

В «Наказе исполнительному комитету» - составной части Резолюции, принятой на III съезде Советов «крестьянских, рабочих и солдатских депутатов» (проходившего 23-25 февраля 1918 г. в Балашове)[189] отмечалось, что «вся полнота власти» до следующего съезда местных Советов передается исполкому, который в своей деятельности должен «исходить из линии политического поведения, выработанной вторым Всероссийским съездом Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», а в вопросах «общегосударственного значения» - из указаний, исходящих от «центральных органов управления Всероссийского центрального исполкома Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и Совета народных комиссаров».

Были сформулированы и «неотложные вопросы текущего момента», в числе которых называлась необходимость «принятия решительных мер к подавлению контрреволюции, направленной против правительства, революционных рабочих и крестьянских сил уезда»[190].

Именно этот съезд выразил «признательность» новому составу исполкома за введение «военного положения» и подавление протестов местной общественности 6 января 1918 г.[191]

Кроме того, в решениях съезда содержались весьма конкретные поручения, которые исполком не мог игнорировать. Так, например, съезд поручал организовать «летучий отряд по борьбе с расхищением имений, взятых на учет и по борьбе со спекуляцией»[192]. Весьма подробные указания даны в Резолюции съезда по «распределению живого и мертвого инвентаря»[193].

Легко заметить, что решения местного съезда – в то время высшего органа власти в уезде – не противоречили политическим установкам центральной большевистской власти.

Но, может быть, максималист Солонин мог единолично влиять на состав исполкома и таким образом как-то «извращать» политику, проводимую ВЦИК и СНК?

Оказывается, не мог, так как исполком формировался из «действительных членов», утверждаемых уездным съездом «представителей Советов» (один член исполкома выдвигался «от профессиональных союзов»). Причем каждый Совет имел право отозвать своего члена исполкома и заменить другим. Кроме того, все члены исполкома должны были «свято соблюдать все предначертания съезда»[194].

То есть Г.И. Солонин был ограничен весьма жесткими рамками решений центрального российского руководства и местного съезда Советов.

Но самым убедительным доводом в пользу того, что в исследуемый период в Балашовском уезде не было никакого политического противостояния между большевиками и социалистами-революционерами максималистами являются итоги выборов в исполком на VI «очередном экстренном» съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов Балашовского уезда, состоявшемся 15-21 июня 1918 г. (т.е. уже после устранения Г.И.Солонина).

В новый состав исполнительного комитета были избраны 8 большевиков и 6 максималистов (Типаев, Зверев, Дьячук, Рыбаков, Лученко, Саунин). Кандидатами в обновленный исполком были избраны 4 большевика и 2 максималиста (Виноградов, Несмелов)[195]. Все это говорит о том, что на данный момент между представителями этих партий был даже политический союз.

Если в уезде не было никакого межпартийного противостояния между большевиками и эсерами-максималистами, то почему же был устранен Г.И. Солонин?

Ревизионная комиссия (во главе с «главным ревизором» Несмачным[196]), специально избранная 15 июня 1918 года VI съездом местных Советов для расследования деятельности Солонина, вопрос о его виновности выделила в отдельное «дело». К 20 июля «дело» было завершено, а подробный доклад был направлен в Саратовскую Коллегию обвинителей [197].

Главное обвинение, сформулированное комиссией, заключалось в том, что Солонин, будучи председателем исполкома, то есть советским руководителем, «выдвинутым Октябрьской революцией», выступил против Брестского мира, заключение которого одобрил IV Всероссийский съезд Советов (14-16 марта 1918 г.). Подчеркнем, комиссия никак не связывала это обвинение с партийной принадлежностью Г.И. Солонина.

Вместе с тем, комиссия затушевала очень важный момент: резолюция, осуждавшая заключение Брестского мира (и принятая в ходе дискуссий), была утверждена высшим органом власти в уезде - IV уездным съездом Советов[198]. То есть съезд поддержал позицию председателя исполкома.

С этого момента осуждение Брестского мира становилось коллективной позицией местных советских деятелей, а не только Солонина.

С другой стороны, нужно иметь в виду, что реальные практические шаги балашовских «оппозиционеров» ограничились посылкой в центр телеграммы с изложением резолюции съезда. И все.

Важно акцентировать еще один момент: мнение уездного съезда Советов, по сути, не противоречило Декрету о мире, принятому II Съездом Советом 26 октября 1917 года, требовавшего мира «без аннексий и контрибуций», то есть без захвата чужих территорий и без насильственного взыскания с побеждённых материальных или денежных возмещений[199].

Как известно, этот один из основополагающих декретов Октябрьской революции никто не отменял. Наоборот, новая власть преподносила его как «великое завоевание». Да и со дня его провозглашения прошло не так уж много времени - менее четырех месяцев.

Напомним - среди несогласных с заключением Брестского мира были и видные большевики – т.н. «левые коммунисты» во главе с соратником Ленина и «любимцем партии» Н. И. Бухариным[200].

Из пяти заседаний VII (экстренного) съезда РКП(б), состоявшегося 6-8 марта 1918 года, три были посвящены Брестскому миру. Против заключения мира с Германией проголосовало 12 делегатов, воздержалось – 4, «за» проголосовало 30 делегатов[201].

На IV Всероссийском съезде Советов из 1204 делегатов 276 выступили против ратификации Брестского мира, а 118 воздержались[202].

Таким образом, Г.И. Солонин, а затем и IV уездный съезд Советов, высказали точку зрения весьма популярную среди немалой части тогдашней правящей политической элиты России.

Видимо, отсутствие других серьезных улик и послужило основанием для амнистирования Г.И. Солонина 6 декабря 1918 г. По «делу Солонина» никакого суда не было. Вот почему в своей «краткой автобиографии» он мог с полным основанием написать, что «под судом не состоял». В.В. Назаров ошибается, когда пишет, что «революционный трибунал приговорил Солонина к семи месяцам заключения». Не было никакого и «мягкого приговора»[203].

В связи с этим современные исследователи не могут буквально использовать материалы допросов свидетелей по «делу Солонина». Тем более, что некоторые из свидетельств больше похожи на доносы.

Ясно и другое: полугодичный (январь-июнь 1918 г.) период из жизни Г.И. Солонина нельзя вырывать из контекста всей биографии этого советского деятеля. Сын крестьянина, затем рабочий, он не получил систематического образования, но был, как и миллионы других россиян, вовлечен в водоворот революционных событий.

Причем, Солонин с самого начала был сторонником радикальных социальных преобразований, «в гражданской войне участвовал с первых дней революции», в рядах Красной Армии «состоял с первых дней ее организации добровольцем». Принял участие в боях против Краснова, чехословацкого корпуса, Мамонтова, подавлении восстания «фронтовиков» в Саратове и т.д.

Имея от природы довольно изощренный ум, ораторские способности, он быстро продвигался по должностной лестнице: председатель ревкома в родном селе Андреевка Балашовского уезда, председатель Балашовского уездного исполкома, уездный комиссар труда, председатель уездного СНХ, начальник Чрезвычайного Штаба войск Области Войска Донского, Балашовского и Борисоглебского уездов, редактор уездной газеты «Известия».

О восстановлении доверия к Г.И. Солонину со стороны большевистской власти говорит не только сам факт амнистии (и отсутствие судебного преследования), но и последующее использование его на руководящих должностях в партийно-политическом и советском аппарате уже после выхода из тюрьмы.

Так, уже в 1919 году ему предоставляют должность политпомощника Начальника IX Авто-Армии, затем должность в Главном комитете государственных сооружений в Москве.

В 1920 году его принимают в большевистскую партию, он заведует Политотделом Туркфронтстроя. В 1921 году Солонин назначается уполномоченным Цекультстроя РСФСР по Туркреспублике. В г. Закаспийске он заведовал Отделом народного образования, исполнял обязанности ответственного секретаря УГК партии, председателя горсовета.

В 1923 году Г.И. Солонин успел поработать рев. инспектором Саратовского ГСНХ и т.д. 3 апреля 1926 г. он планировал выехать в распоряжение Северо-Кавказского комитета партии для работы в Севкавсельтресте.

Все это говорит о том, что Г.И. Солонин в целом был признан большевиками «своим», преданным Советской власти, человеком, что и позволило ему «сделать» политическую карьеру. Снятие с должности, арест, нахождение в тюрьме в качестве подследственного (вторая половина июня - ноябрь 1918 г.) был весьма неприятным, но все же эпизодом в жизни Г. И.Солонина.

В связи с этим, вряд ли оправданно строить какие-либо далеко идущие выводы в отношении личности Г.И. Солонина, как это пытается делать В.В. Назаров, используя главным образом протоколы допросов по балашовскому «делу». Кроме того, историки пока не располагают какими-либо достоверными сведениями о дальнейшем жизненном пути Г.И. Солонина после 1926 года.

В.В. Назаров, фактически соглашаясь с авторами показаний, направленных против Г.И. Солонина, не учел того, что в разделах официального доклада Ревизионной комиссии, посвященных фактам коррупции среди советского чиновничества Балашовского уезда, неразберихе и хаосу в отчетности, Г.И. Солонин напрямую не фигурирует.

Вероятно, ревизоры не обнаружили убедительных фактов расхищения «социалистической собственности» со стороны самого Солонина. Нет в документах комиссии и прямых данных о том, что он расхищал средства в прямом сговоре со своими коллегами по исполкому.

Нет подобных данных и в материалах допроса непримиримого оппонента Солонина – П.Ф. Маркитана. Зато он не жалеет черной краски в описании «деятельности» своего непосредственного руководителя.

Так, в своих показаниях он заявил, например, что Солонин «в Исполнительном комитете почти не работал… являлся очень редко… на ½ или час и исключительно принимал посетителей, потом отправлялся в штаб… Штаб его был окружен агентами и стражей, без которой Солонин не выходил ни на шаг»[204].

Но к этой информации нужно относиться осторожно. Дело в том, что сохранившиеся протоколы заседаний исполкома и совета уездных комиссаров не подтверждают заявление Маркитана о том, что Солонин «в Исполнительном комитете почти не работал… являлся очень редко»[205].

Эти же документы опровергают вывод В.В. Назарова о том, что Г.И. Солонин «все вопросы, касающиеся жизнедеятельности и безопасности уезда… решал единолично без согласования с другими членами исполкома»[206].

Другое дело, что Г.Солонин, как типичный выходец из народа, «дорвавшийся» до власти, любил пустить пыль в глаза, показать, что он стал крупным начальником, от которого многое зависит.

«Бесшабашной и безалаберной» называет деятельность Солонина на посту председателя исполкома «помгубпродкомиссар», уездный комиссар по продовольствию Н.А. Туркин.

Это свидетельство заслуживает особого внимания, так как исходит от «видного деятеля партии «социалистов-революционеров-максималистов», «известного не только в Саратовской губернии, но и за ее пределами» («честный и порядочный человек», уважаемый местными большевиками Таракановым, Романовым, Маркитаном и др.). Видимо, эта характеристика Солонина («бесшабашный», «безалаберный») более близка к реалиям того времени.

Вместе с тем, в примечании к протоколу допроса Н.А. Туркина подчеркивается, что «он (Н.А. Туркин – Л.К.) не имел никакого отношения» к «созданной (в Балашове – Л.К.) Солониным организации «социалистов-революци-онеров максималистов»[207]. Похоже, что автор этого примечания хотел подчеркнуть свои сомнения в партийном характере организации, созданной Солониным.

И действительно, источники сообщают, например, сведения, касающиеся «военной» деятельности Г.И. Солонина и его «работе» в т.н. «Штабе по борьбе с контрреволюцией Балашова, Борисоглебска, Поворино и Новохоперска»[208], но практически ничего - о собственно партийной работе Солонина (нет никакой информации о распространении максималистской печати, соответствующих руководящих, инструктивных документов ССРМ, каких-либо упоминаний об отчетных документах и т.п.).

Однако и «военная» деятельность Солонина была своеобразной. Источники свидетельствуют, что эта его деятельность активизировалась именно тогда, когда делегаты уездного съезда Советов пытались получить от него подробную информацию о работе исполкома.

Именно в этот момент Солонин, например, начинал вдруг предлагать делегатам съезда «записываться немедленно» в «партизанский отряд» ввиду тяжелого положения на «Урюпинском фронте». Причем, это положение рисовалось в «самых мрачных красках». Тем самым он, скорее всего, пытался отвлечь внимание делегатов от обсуждения неприятных для него тем[209].

Из протокола допроса С.С. Типаева видно, что он, будучи членом «Балашовской группы» «максималистов», организованной Солонинным, однако выступил против своего руководителя.

Кстати, после устранения Солонина эсер-максималист С.С. Типаев стал заместителем («товарищем») нового председателя исполкома большевика Д.В. Романова[210].

Все это говорит о том, что в изучаемое время (первая половина 1918 г.) в Балашове со стороны большевиков не было никаких «гонений» на местных эсеров-максималистов. Наоборот, большевики тесно сотрудничали с ними.

Ярый критик Солонина, большевик, секретарь исполкома П.Ф. Маркитан выступал не против эсера-максималиста Солонина, а против Солонина-«авантюриста», который, по его мнению, своими действиями дискредитировал новую власть в глазах населения. В своих показаниях он дал следующую характеристику Солонину: «Солонин… не социалист, а Хлестаков, аферист с сильной волей и редкой энергией»[211].

Таким образом, главной причиной смещения Г.И. Солонина с должности председателя уездного исполкома и последующего ареста был его личный авантюризм, а не партийная принадлежность.

В связи с этим, основной тезис В.В. Назарова о противостоянии большевиков и эсеров в Балашовском уезде в 1918 г. (вынесенный в заголовок статьи) не состоятелен.

В.В. Назаров, «конструируя» прошлое, отождествил последовательность исторических событий (изгнание 14 июня 1918 года некоторых социалистических партий из Советов и арест 15 июня того же года председателя уездного исполкома эсера-максималиста Г.И. Солонина) с их причинностью. Post hoc non propter hoc - после этого, но не вследствие этого.

4.10. Местные авторы о событиях Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.

Пристальное внимание к истории Великой Отечественной войны в регионах нашей страны стало традиционным. Исследовательская деятельность в этом направлении особенно активизируется к знаменательным датам.

4.10.1. О книге «Фронт и тыл. Балашовцы в годы войны 1941-1945 гг.».

В 1995 году к 50-летию Победы в г. Балашове вышел в свет сборник документов «Фронт и тыл. Балашовцы в годы войны 1941-1945 гг.»[212] Однако эта книга была издана без научного аппарата (опубликованные документы получили только порядковые номера).

Составители, вероятно, претендуя более чем «на просто» сборник документов, решили «украсить» книгу текстом радиообращения к народу Председателя Государственного Комитета Обороны И.В. Сталина (3 июля 1941 года).

На стр.10 книги можно прочитать: «Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражения, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы...» На самом деле Сталин сказал: «лучшие части его авиации уже разбиты»[213]. На стр.11-12 составители сборника заменяют сталинские слова «сметка» на «смекалку», «продвижение транспортов» - на «продвижение транспорта», «поднимутся миллионные массы» - на «поднимаются миллионные массы».

Но верхом «творчества» составителей стал абзац на стр.12: «Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела свою усиленную работу и всех предприятий, производить больше винтовок, пулеметов, орудий, патронов, снарядов, самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной связи, наладить местную противовоздушную оборону».

В действительности И.В. Сталин говорил: «Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий, производить больше винтовок, пулеметов, орудий, патронов, снарядов, самолетов, организовать охрану заводов, электростанций, телефонной и телеграфной связи, наладить местную противовоздушную оборону»[214].

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2018

Материал размещен с разрешения автора.

Библиографическое описание монографии

Кузеванов Л.И. История Балашовского края: проблемы методологии и историографии. Монография. 2018 г. //Некоммерческий научный сайт "Балашовский следопыт". 2018. URL: http://bs-t.3dn.ru/publ/17-1-0-652

Изображения А.С. Антонова и плаката "Воин Красной Армии спаси!" размещены в интернете в свободном доступе.

Читать далее: Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов. Ч. 3

Содержание

Введение
Глава I. О терминах «регион» и «наш край»
Глава II. Проблема достоверности сведений о Червленом Яре, реке Хопер, хоперских казаках и заселении территории будущего Балашовского края
Глава III. События Гражданской и Великой Отечественной войн в трактовке местных авторов
Глава IV. Церковная история края
Главва V. Постмодернистские тенденции в освещении истории Балашовского края
Глава VI. О положительном опыте исследования местной истории
Заключение
Библиография
Приложения
Указатель имен

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения ННС "Балашовский следопыт" и автора.

Категория: Краеведение | Дата добавления: 28.01.2018
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]