Каталог статей

Главная » Статьи » Церковная история

Епископ Павел (Вильчинский, 1826-1908) и Покровский монастырь в кривом зеркале постмодернизма.

Как известно, постмодернизм размывает границу между фактом и вымыслом, ориентируясь на тезис «утверждаю – значит, так есть»[1]. Элементы постмодернизма четко прослеживаются в некоторых местных (локальных) произведениях, посвященных биографии известного в дореволюционной России церковного деятеля Преосвященного Павла (в миру Иван Елевферьевич Вильчинский, 1826-1908), истории Балашовского Покровского женского общежительного монастыря, другим сюжетам из местной церковной истории. Цель данной статьи - дать конкретное описание этих элементов с методологической, исторической и историографической точек зрения и кратко охарактеризовать некоторые современные, во многих отношениях образцовые, историко-церковные работы, свободные от влияния постмодернизма.

1. О работах Новикова Александра Павловича по местной церковной истории

В 2001 г. А.П. Новиков писал: "Около 140 лет назад на Балашовской земле возникла первая святая обитель. Начало существованию монастыря было положено в 1862 году, когда балашовский купец Илларион Иванович Иванов на собственные средства и на принадлежавшей ему земле недалеко от города основал женскую богадельню, при которой построил каменную церковь, освященную 13 июля 1862 года во имя Покрова Пресвятой Богородицы"[2].

Во-первых, данная богадельня была построена не в 1862, а в 1860 году[3]. Во-вторых, богадельня не может называться монастырем. Дело в том, что в XIX веке богадельни возникали повсеместно, условно их можно сравнивать с современными социальными учреждениями - домами-интернатами для престарелых и инвалидов. Для их устройства передавались благотворительные капиталы и помещения от представителей разных сословий – дворянства, духовенства, купечества, мещанства, крестьянства. Многие богадельни получали семейные имена жертвователей. К примеру, в Петербурге действовали богадельни Елисеевых, Белосельских-Белозерских, графа Апраксина, княгини Салтыковой, фабрикантов Брусницыных. На рубеже XIX–XX веков основной процент обитателей богаделен составляли отставные военные (40 процентов) и мещане (35 процентов). В 1901 году в богадельнях России проживало около 670 тыс. человек [4].

А.П. Новиков называл монахиню Сарру (Ананьевскую) настоятельницей Балашовской Покровской женской общины [5], что с научной точки зрения некорректно, так как православные женские общины, также как и женские богадельни, не были монастырями. Главное отличие женской общины от монастыря заключалось в том, что в общине, даже если она создавалась с разрешения церковных властей, не практиковались монашеские постриги, а ее члены не давали монашеских обетов. К концу XIX столетия правительство стало всемерно способствовать организации женских общин в целях благотворительности и миссионерства. В 1896 году в России было 156 женских общин [6]. Руководителей женских общин в России официально называли "начальницами" ("заведующими", "управляющими"), но не настоятельницами. Назначал их правящий архиерей. Причем начальница общины могла быть назначена из числа мирян, что в условиях официального православного монастыря второй половины XIX в. было немыслимо.

Так, первой начальницей (по версии А.П. Новикова - настоятельницей) Балашовской Покровской женской общины была крестьянка с. Терновки Балашовского уезда Екатерина Михайловна Муратова [7]. Резолюцией саратовского епископа Иоанникия (в миру Иван Максимович Руднев, 1826-1900) начальницей (но не настоятельницей) Дубовской женской общины была назначена рясофорная послушница Ярославского женского монастыря Виталия ("по принятии ея в Саратовскую Епархию") [8]. В 1872 г. Преосвященным Иоанникием начальницей Балашовской Покровской женской общины (а не настоятельницей, как утверждает А.П. Новиков [9]) была назначена монахиня Сарра (Ананьевская) [10].

Утверждение же настоятельниц происходило Св. Синодом с возведением в сан игуменьи и вручением настоятельского жезла. Так, монахиня Мария (Мандрыка), на основании Указа Св. Синода от 12 февраля 1885 г. (№ 526), была удостоена сана игуменьи с утверждением на основании циркулярного указа в должности настоятельницы Балашовского Покровского женского общежительного монастыря [11]. 25 мая 1885 г. в монастырской Покровской церкви (построена в 1862 г.) Преосвященный Павел (Вильчинский) вручил Марии настоятельский жезл [12]. (На фотографии видно как Мария держит в руке этот жезл.) Монахиня Пановского Свято-Троицкого женского монастыря Сердобского уезда Арсения 14 марта 1905 г. была утверждена "в должности настоятельницы сего монастыря с возведением в сан игуменьи" [13]. Монахиня Троицкого Белогорского женского монастыря Царицынского уезда Еннафа 29 декабря 1914 г. была "утверждена в должности настоятельницы названного монастыря с возведением ее в сан игуменьи"[14].

Нужно особо подчеркнуть важную особенность монастыря по сравнению с женской общиной. Поступление в монастырь означало оставление мира и всех мирских отношений, монашествующий оставлял свой родной дом и семью и обретал новую семью – духовную. Основное служение монаха миру – молитва. Как правило, только в условиях монастыря возможно было прохождение его насельницами нескольких стадий монашества - инокиня, монахиня и схимонахиня. Монашествующие получали новое имя [15]. Оставление же монашества влекло за собой церковно-канонические последствия. "Человек, оставляющий монашество, - подчеркивается в современном церковном издании, - нарушает обет, данный Самому Богу, и, как клятвопреступник, он лишается церковного общения, не может участвовать в таинствах, а значит, и вступать в церковный брак. В древности монахов, ушедших из монастыря, хоронили за оградой кладбища, как самоубийц" [16]. Все это не относилось к сестрам женской общины, т.к. они не являлись монашествующими, а сама община не являлась монастырем.

Кроме того, надо учитывать еще два существенных исторических факта: 1) попытка монахини Сарры в 1874 г. преобразовать Покровскую женскую общину в монастырь не увенчалась успехом [17], 2) и лишь в октябре 1884 г. (спустя восемь месяцев после смерти монахини Сарры)[18] Св. Синод учредил Балашовский Покровский женский общежительный монастырь [19]. Именно с этого времени и начинается собственно история данного монастыря. Деятельность же богадельни и женской общины в 1860-1884 гг. была своего рода предпосылкой образования Балашовского Покровского женского общежительного монастыря и хронологически относится к его предыстории. Вот почему А.П. Новиков ошибался, когда использовал термин "монастырь" применительно к 1882 году [20] (в то время существовала женская община). Исследователь почему-то не обратил внимание на то, что современники Сарры также не считали (заметим, и не могли считать) балашовскую общину монастырем, а ее руководительницу "настоятельницей" (как ошибочно полагал А.П. Новиков [21]). Автор некролога, священник о. Прокопий Разумов, говорил о Сарре как о "начальнице" балашовской женской "общины" - это видно прежде всего в названии опубликованного им материала [22].

Но что интересно, А.П. Новиков называл монахиню Сарру "настоятельницей", хотя в документе, который он обнаружил, сообщалось о том, что Сарру назначили "начальницей" Балашовской Покровской женской общины[23].

Таким образом, в результате "конструирования" прошлого, произведенного А.П. Новиковым, получается, что в истории Балашовского монастыря была не одна настоятельница, а три - крестьянка Е.М. Муратова, монахиня Cарра (М.В. Ананьевская) и игуменья Мария (Е.З. Мандрыка). Этого мнения А.П. Новиков, вероятно, придерживался до конца своей жизни [24], о чем свидетельствуют три его публикации, посвященные "настоятельнице" монахине Сарре, опубликованные, соответственно, 9 февраля, 1 марта и 25 марта 2015 года на сайте "Балашов. Краеведческий поиск" [25]. На самом же деле, как было показано выше (а в 2014-2016 гг. в нескольких наших книгах), игуменья Мария (Мандрыка) была первой и единственной настоятельницей Балашовского Покровского женского общежительного монастыря [26].

В другой статье А.П. Новиков опубликовал якобы фотографию монахини Сарры, но не сообщил - в каком документе говорится о том, что эта фотография именно монахини Сарры [27]. Исследователь почему-то монахиню Сарру называл "рясофорной монахиней" [28], хотя в дореволюционных женских монастырях "рясофорными" могли называть только определенную категорию послушниц [29].

Сомнительно сообщение А.П. Новикова о возрасте матери Сарры. Автор некролога о. Прокопий свидетельствует: монахиня Сарра умерла в 58 лет, то есть еще относительно молодой. В связи с этим, утверждение А.П. Новикова о том, что она прожила более 60 лет [30], видимо, недостоверно. Об этом же косвенно свидетельствует тот факт, что данный исследователь, пытаясь заручиться архивными данными, однако не раскрыл название документа, а привел только "глухую" ссылку на архивные фонд, опись и дело. Такой подход к анализу архивных документов неоднократно критиковался и не может быть приемлемым в профессионально организованном исследовании. Нужно обязательно указывать название документа (в тексте статьи или в ссылке), чтобы читатель мог убедиться в уровне достоверности сообщаемых сведений. Ведь под "глухой" архивной ссылкой могут скрываться документы, достоверность которых может быть весьма сомнительной (например, в архивах содержится много документов никем не подписанных, черновики докладов и справок и т.д.).

То же самое можно сказать о тираде А.П. Новикова: "Отец и мать её были людьми глубоко верующими и богобоязненными – в воскресные дни вместе с детьми они непременно посещали богослужения в Благовещенском кафедральном соборе, а в доме их царила атмосфера полного согласия и доброжелательности. Именно в эти годы у Марии Ананьевской были заложены основы молитвенного строя ее души" [31]. И снова никаких ссылок.

"Бессылочный" подход к биографии монахини Сарры (Ананьевской) прослеживается при чтении доброй половины первой части статьи А.П. Новикова "Настоятельница Балашовской женской общины монахиня Сарра (1822 –1884)"[32]. Например, автор писал даже о чувствах и мыслях Сарры. Но вот откуда все это взял А.П. Новиков - узнать невозможно по той же причине - нет ссылок на документы и литературу. Налицо явное постмодернистское "конструирование" прошлого.

"Бессылочно"-постмодернистский подход к биографии монахини Сарры четко прослеживается и в двух других частях выше указанной статьи А.П. Новикова. Так, он пишет: "Путешествия по святым местам, поклонение мощам угодников Божиих, общение с насельниками монастырей и паломниками – все это обогатило Марию новым духовным опытом и послужило прочным основанием для принятия окончательного решения посвятить дальнейшую жизнь свою служению Богу и Церкви"[33]. Неизвестно - на чем основан этот "благодушный" вывод.

А.П. Новиков пишет (опять не ссылаясь на какие-либо документы): "Сарра вновь стала хлопотать перед епархиальным начальством, и в январе 1884 г. получила архиерейское благословение на поездку в Санкт-Петербург. Она решила немедленно отправиться в столицу, чтобы предстать пред Св. Синодом и лично доложить о состоянии дел в вверенной ей обители... Отправившись в путь, Сарре удалось добраться лишь до Аткарска, где 25 января (6 февраля) 1884 г. с нею приключился сердечный приступ, от которого она вскоре, причастившись Св. Тайн, скончалась"[34].

Но ведь Сарра, как свидетельствует автор некролога о. Прокпий Разумов, поехала не в Санкт-Петербург, а в Саратов, в епархию, с годичным отчетом о состоянии «экономической части общины». Она только планировала там получить "дозволение" на поездку "в Москву и Санкт-Петербург"[90]. Кто сегодня может точно сказать - получила она это "дозволение" или нет? То есть А.П. Новиков явно "конструировал" историю, заявляя, что Сарра якобы заранее получила архиерейское благословение и поехала в столицу.

Кроме того, если бы монахиня Сарра получила "дозволение" ехать в Москву и Санкт-Петербург от правящего (с 1882 года) архиерея епископа Павла (Вильчинского), то о. Прокопий не приминул бы отметить этот важный момент в некрологе, напечатанному в "Саратовских епархиальных ведомостях" спустя более месяца после кончины Сарры (по тексту этого источника видно, что священник положительно относился к личности почившей монахини). Но данных сведений в анализируемом источнике нет, что дает основание предположить, что "дозволения" со стороны епископа Павла могло и не быть. Ведь, судя по карте дорог Саратовской губернии того времени, из Аткарска Сарра могла вернуться в Балашов.

Не исключено, что уже в то время епископ Павел планировал приглашение на должность начальницы, а затем и настоятельницы будущего Балашовского Покровского женского общежительного монастыря своей духовной ученицы монахини Марии (Мандрыки), на что он как правящий архиерей имел полное право. Как известно, Мария (Мандрыка) действительно стала начальницей вновь образованного монастыря в октябре 1884 года, а в феврале 1885 года - настоятельницей, получив сан игуменьи и настоятельский жезл. То есть эта проблема нуждается в отдельном, специальном исследовании с привлечением новых исторических материалов.

А.П. Новиков, сделав одну ссылку на некролог о. Прокопия Разумова [36], почему-то отказался от каких-либо комментариев, хотя трактовка биографии Сарры, предложенная о. Прокопием в официальных "Саратовских епархиальных ведомостях", весьма отличается от "новиковской".

Говоря в 2001 году о "непосредственном участии" епископа Павла (Вильчинского) в сооружении монастырского Покровского собора и пристройки к нему, А.П. Новиков не ссылался на исторические источники, допуская тем самым простое домысливание без опоры на документы. Кроме того, словосочетание "непосредственное участие" допускает участие архиерея непосредственно в самих строительных работах, что маловероятно. При изучении проблемы долгов Балашовского женского монастыря, А.П. Новиков проигнорировал целый ряд документов и материалов, что привело к искажению реальной картины событий [37].

Данный автор утверждал в 2002 году, что епископ Павел родился в 1930 году [38], не ссылаясь на какие-либо документы. Однако автор некролога, опубликованного в 1908 году в журнале "Саратовский духовный вестник", официальном печатном органе Саратовской епархии, обоснованно считал, что он "родился в ноябре 1826 года" в семье "сельского священника Подольской епархии" и "скончался около 82 лет от роду"[39].

Эти данные относятся к разряду весьма достоверных. Не надо забывать, что Преосвященный Павел в 1882-1889 годах был правящим архиереем Саратовской епархии. В 1902-1908 гг. он жил на покое в Балашовском Покровском монастыре, находившемся на канонической территории все той же Саратовской епархии. Настоятельницей этого монастыря была его духовная ученица игуменья Мария (в миру Екатерина Захаровна Мандрыка, 1841-1920), начавшая руководить обителью в годы правления епископа Павла.

В Саратовской епархии не могли не знать даты рождения своего бывшего правящего архиерея, а игуменья Мария - даты рождения своего учителя, так много доброго сделавшего для нее. Мало того, в текущих епархиальном и монастырском архивах должны были отложиться какие-то документы (или их копии), удостоверявшие его личность. Все это вместе взятое дает основание утверждать, что дата рождения (1826 г.) такого известного в России архиерея, каким был Преосвященный Павел, перед публикацией некролога, видимо, была тщательно проверена, иначе откуда могла взяться фраза - "скончался около 82 лет от роду". Нужно отметить, что в литературе 1826 год, как дату рождения епископа Павла, никто и никогда не опровергал. В 2018 году вышло посмертное издание книги А.П. Новикова об епископе Павле, где наконец-то была указана правильная дата рождения архиерея - 1826 год [40].

"Не каждый епископ - святитель, не каждый монах - преподобный", - гласит афоризм, распространенный в церковной среде. В этой связи, правомерно ли использование А.П. Новиковым термина "святитель" по отношению к Преосвященному Павлу без разъяснения его смысла [41]? В наше время в Русской Православной Церкви святителями принято называть прежде всего канонизированных архиереев. В этом смысле считать епископа Павла (Вильчинского) святителем преждевременно, т.к. он пока не канонизирован, т.е. не является святым Русской Церкви. Приведем некоторые выдержки из православных справочных изданий: "Святители (свт.) – епископы или архиереи, угодившие Богу своею праведною жизнью, как например, святой Николай чудотворец, св. Алексий, митрополит Московский и др."[42]; "Святителями называют прославленных праведников из числа церковных иерархов — епископов, которые были достойными пастырями, а также проявили личную праведность" [43]; "Святи́тель — святой, стяжавший святость на пути архиерейского служения праведным пастырством и беспорочной жизнью, праведной кончиной осуществивший Промысл Божий о Церкви в ее движении к Царству Небесному. В число особо почитаемых святителей входят Василий Великий (379 г.), Григорий Богослов (389 г.), Григорий Нисский (ок. 394), Иоанн Златоуст (407 г.) и Николай Чудотворец (ок. 345). Первым русским святителем является св. Леонтий, третий епископ Ростовский (ок. 1077 г.)" [44]. А вот самое лаконичное определение: "Святитель - святой архиерей" [45].

По этому поводу конкретно высказался Святейший Патриарх Кирилл 19 декабря 2016 года: "В честь святых иерархов, или, как мы их называем, святителей, за Литургией читаются отрывки из Послания к Евреям (Евр. 13:17-21), и Евангелия от Луки, повествующего о Нагорной проповеди Спасителя (Лк. 6:17-23)... святители своими учениями, своими трудами и, может быть, самое главное, своей жизнью актуализировали Божественную истину, которая была вручена Господом святым апостолам" [46].

В любом случае автор (или редактор) произведения, в котором затрагивается тема "святительства", должен разъяснить читателям конкретный смысл, вкладываемый в содержание термина "святитель" (просто архиерей или канонизированный архиерей), сославшись на соответствующую историко-церковную литературу.

В статье А.П. Новикова "Пребывание Иоанна Кронштадтского на Балашовской земле" есть одна весьма символическая фраза, выпукло характеризующая его методологию исследования местной церковной истории: "Протоиерей Иоанн ... 6 октября во второй половине дня отбыл в Балашов в имение графини Е.Л. Игнатьевой"[47]. Зададимся вопросом: как о. Иоанн, будучи в Балашове, мог "отбыть в Балашов в имение графини Е.Л. Игнатьевой", если это имение находилось в 13 верстах от Балашова?

Но, возможно, это утверждение А.П. Новикова единично и явилось некой случайностью, относящейся к области редактирования и корректирования текстов? К сожалению, внимательное и комплексное изучение этого произведения Александра Павловича не дает оснований для подобного оптимизма. Статья содержит ряд весьма сомнительных с научной точки зрения утверждений и положений, касающихся истории освящения нового трехпрестольного ("главного") здания Свято-Троицкого собора (5-7 октября 1895 г.).

Во-первых, из текста статьи А.П. Новикова видно - ее автор не знал о том, что два придела, находившиеся в трапезной Свято-Троицкого собора (западная часть здания), не прекращали функционировать на всем протяжении строительства нового трехпрестольного здания собора (восточная и средняя его части). Вероятно, исследователь не обратил внимания на заголовок статьи, на которую ссылался, - "Освящение Соборного трехпрестольного храма в городе Балашове 5 октября 1895 года". После освящения этих трех престолов, соборная церковь из двухпрестольной превратилась в пятипрестольную [48]. Вот почему А.П. Новиков (не зная всего этого) использовал словосочетание "новый Свято-Троицкий собор"[49], не уточняя о какой части храма идет речь.

Во-вторых, отсюда происходит и другая его ошибка - уверенность в том, что Преосвященный Николай (в миру Николай Александрович Налимов, 1852-1914) мог совершить Божественную литургию в сентябре 1894 г. в тогда еще не освященном новом здании Свято-Троицкого собора (то есть за год до реального освящения). Не без патетики он писал: "Это было первое архиерейское служение во вновь возведенном храме" [50]. На самом деле Преосвященный Николай совершал литургию в одном из приделов двухпрестольного (с 1879 г.) Свято-Троицкого собора. Судя по тексту статьи "Пребывание Преосвященнейшего Николая, епископа Саратовского и Царицынского в городе Балашове"[51], он служил литургию, скорее всего, в приделе во имя святителя Митрофания, Воронежского Чудотворца ("совершил молебное пение... святителю Митрофанию"[91]). Таким образом, А.П. Новиков, не имея каких-либо достоверных данных, указывавших бы на то, что владыка совершил литургию в сентябре 1894 г. в новой, неосвященной части Свято-Троицкого собора, "сконструировал" целый сюжет из местной церковной истории.

Кроме того, нет достоверных сведений о том, было ли окончательно достроено и "благоукрашено" новое здание в 1894 году. Скорее всего нет, иначе трудно понять, почему его не освятили в этом году или, скажем, в начале 1895 г. Аргументация, которую привел в своей статье А.П. Новиков (кратко она звучит так: "ожидали приезда Иоанна Кронштадтского в 1895 году") не убедительна и не подкреплена ссылками на документы. В статье "Пребывание Преосвященнейшего Николая, епископа Саратовского и Царицынского в городе Балашове"(1894 г.), на которую ссылался А.П. Новиков, вообще нет информации об освящении собора, в т.ч. и о его переносе. В этом смысле еще более сомнительно выглядит утверждение исследователя о том, что епископ Николай приехал в Балашов "дабы лично удостовериться в готовности Свято-Троицкого собора к освящению"[52]. Можно говорить о том, что А.П. Новиков использовал постмодернистский прием "декоративных ссылок" для того, чтобы создать видимость "научности" созданного им "конструкта".

Возможно, исследователь пользовался какими-то иными источниками, но в тексте статьи в нужном месте отсутствуют ссылки. Но если данная версия переноса освящения нового здания на 1895 г. в связи с приездом о. Иоанна действительно существовала, то А.П. Новиков должен был проверить ее на достоверность. Вполне может возникнуть вопрос: а не была ли эта версия кем-то специально запущена в информационное пространство тогдашнего Балашова, чтобы просто-напросто прикрыть сам факт незавершенности строительства нового главного трехпрестольного здания собора в 1894 году? Если это так, то каковы были реальные причины переноса освящения здания: финансовые, организационные, личностные?

В-третьих, А.П. Новиков, говоря о значении освящения Троицкого собора, писал (при этом не делая каких-либо ссылок на источник) следующее: "Три дня во вновь устроенном храме совершалось (так в тексте - Л.К.) торжественная архиерейская служба, три дня у балашовцев был светлый духовный праздник, в котором живое участие принимали преосвященный Николай и великий молитвенник на благо всех страждующих телесными и душевными недугами досточтимый протоиерей Иоанн Кронштадтский" [53].

Но ведь эти слова (с небольшими отличиями) впервые написал не А.П. Новиков, а безвестный автор, "очевидец", живший в конце XIX века. Приводим первозданный текст, который А.П. Новиков, видимо, чуть-чуть "подправил": "Три дня в этом новоосвященном храме совершалась торжественная Архиерейская божественная служба, три дня у балашовцев был духовный светлый праздник, в котором принимали живое участие дорогие нам гости – любимейший наш архипастырь Преосвященнейший Николай и досточтимый всею православной Русью о. Иоанн Сергиев"[54]. Как говорится, комментарии излишни.

В-четвертых, в своей статье А.П. Новиков писал: "Город был полон слухами о случаях исцеления больных по его (о. Иоанна - Л.К.) молитвам"[55], но почему-то ничего не сообщил о реальном исцелении Иоанном Кронштадтским двух глухонемых юношей в имении графини Е.Л. Игнатьевой 6 октября 1895 г. [56] Избирательность, характерная для "новиковской" методологии изучения церковной истории, постоянно приводит к искажению исторических событий. Например, он старательно обошел информацию источника о том, что о. Иоанн поблагодарил исправника, двух приставов и «всю полицию» за то, что они «охраняли его от народа, который мог задавить его»[57]. Ничего не сообщил А.П. Новиков о том, что из-за большого количества молящихся в Свято-Троицком соборе была «страшная духота и давка, вследствие чего народная масса волновалась из стороны в сторону, слышался глухой гул от движения массы и по местам сдержанные стоны просящих пощады"[58].

То есть А.П. Новиков попытался представить некую "лубочную", идиллическую картинку освящения храма, обходя, видимо, "неудобные", на его взгляд, сообщения дореволюционного, официального церковного источника, каким был журнал "Саратовские епархиальные ведомости". Надо ли говорить о том, что подобные "исследовательские подходы" искажают дореволюционную церковную историю? В связи с этим нелишне будет напомнить предостережение Святейшего Патриарха Кирилла о недопустимости идеализации дореволюционной истории Церкви [59].

Таким образом, А.П. Новиков осуществлял "конструирование" местной церковной истории с помощью таких постмодернистских приемов, как смешение истории и предыстории края, подмена терминов ("богадельня - монастырь", "женская община - монастырь", "начальница женской общины - настоятельница монастыря", "рясофорная послушница - рясофорная монахиня", "канонизированный архиерей (святитель) - епископ"), придумывание никогда не существовавших исторических фактов, "подгонка" фактов под заранее выстроенную схему, "фигура умолчания", трактовка многозначных понятий как однозначных, декоративные ссылки. Вот почему публикации А.П. Новикова, посвященные истории Балашовского Покровского женского общежительного монастыря, биографии Преосвященного Павла (Вильчинского), истории Свято-Троицкого собора нуждаются в тщательной проверке на предмет достоверности сообщаемых данных и соблюдения методологических стандартов.

2.О постмодернистском редактировании монографии А.П. Новикова, посвященной епископу Павлу (Вильчинскому)

В монографии А.П. Новикова о епископе Павле (2018 г.) нами было обнаружено такое явление, как "многослойный постмодернизм" (постмодернизм в постмодернизме). Хотя в книге не указан редактор, но он, вероятно, был, причем, сторонник постмодернистских технологий.

Первый аргумент: как могла попасть в книгу фотография игуменьи Марии [60], если это изображение было обретено в апреле 2017 года[61], автор же книги А.П. Новиков умер в 2015 году? Известен и первооткрыватель этой фотографии - Маргарита Николаевна Шашкина, сотрудник Государственного архива Саратовской области, обнаружившая в 2017 году этот ценный фотодокумент в результате длительных архивных поисков [62]. В опубликованной книге отсутствует какая-либо информация на этот счет, нет ссылки и на первоисточник. В итоге, у читателя может сложиться обманчивое впечатление, что открытие первого изображения игуменьи Марии принадлежит именно А.П. Новикову, хотя он, по понятным причинам, не мог иметь к этому отношения.

Второй аргумент. Под фотографией игуменьи Марии размещена надпись: "Игуменья Мария (Мандрыка), первая и единственная настоятельница Покровского женского монастыря г. Балашова (1941-1920)"[63]. И снова отсутствует ссылка на источник информации. Однако, этот вывод был в предельно четкой форме сформулирован в 2014 году в нашей монографии "История Балашовского края: проблемы методологии и историографии" [64], а также в другой нашей книге "Настоятельница Балашовского Покровского женского монастыря игуменья Мария (1841-1920)" [65]. На стр. 198 этого издания автором было особо подчеркнуто: "Словосочетание "первая и последняя настоятельница Балашовского Покровского женского монастыря" введено в научный оборот нами"[66].

А.П. Новиков был знаком с содержанием этих книг. В этой связи, сама мысль о том, что он мог "приписать" себе этот вывод, кажется просто нелепой. И не только потому, что А.П. Новиков был, как и любой настоящий историк, очень щепетильным в вопросах авторского права, но и потому, что он до конца своей жизни отстаивал противоположный (казавшийся ему правильным) тезис: в данном монастыре были три настоятельницы - крестьянка Е.М. Муратова, монахиня Cарра (М.В. Ананьевская) и игуменья Мария (Е.З. Мандрыка)[67]. Отсчет истории обители он вел не с 1884, а с 1862 года - с образования женской богадельни (хотя на самом деле она была образована в 1860 году [68]). То есть фотография игуменьи Марии и надпись под ней не могли быть внесены в текст рукописи А.П. Новиковым.

Таким образом, текст рукописи подвергся постмодернистскому редактированию, что привело к несанкционированному заимствованию важных исторических фактов, научных выводов, открытых и обоснованных другими авторами (и приписываемых умершему исследователю), к искажению исторических реалий, взглядов самого почившего автора, также не чуждого постмодернизма. Налицо еще один постмодернистский прием "конструирования" прошлого - размещение в основном тексте редактируемой рукописи умершего автора, - информации, которая не только отсутствует в оригинале рукописи, но и противоречит действительным историческим взглядам почившего исследователя ("некропостмодернизм").

3. Васильева Людмила Александровна об истории Покровского женского монастыря

В нашей монографии "История Балашовского края: проблемы методологии и историографии", говорится о таком приеме постмодернистского "конструирования" прошлого, как краецентризм, с помощью которого преувеличивается (а, значит, искажается) роль локальных событий, заслуг местных деятелей в истории России [69].

Именно этот прием вольно или невольно использован Л.А. Васильевой в статье "Покровский женский монастырь – центр духовной культуры Прихопёрья конца XIX начала XX веков". Так, автор, не раскрывая методологические и фактические основания, охарактеризовал дореволюционный Балашовский Покровский женский общежительный монастырь "богатейшим" (по тексту статьи, надо полагать, в масштабах России) [70].

Однако известно, что в Православии богатство человека не считается каким-то особым достоинством, которому нужно подражать или выставлять на всеобщий показ, а тем более соревноваться в этой области ("бедный", "богатый", "богатейший"). Читаем в Евангелии от Матфея (Мф. 19:24): "и ещё говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие". Тем паче сомнительно использование этого "критерия" ("богатейший") по отношению к православному монастырю, насельницы которого ушли из мира с его страстями (в т.ч. стремлением к богатству), чтобы посвятить себя подготовке к жизни вечной. Молитва, пост и покаяние, как главные направления духовного совершенствования, отнюдь не предполагают наличия какого-то монастырского "богатства".

Другое дело - создание необходимых, можно сказать, элементарных условий для жизни в монастыре (строительство келейных корпусов, разнообразных мастерских, трапезной, надежной монастырской ограды и т.д.), чем, собственно, во многом и занималась игуменья Мария (Мандрыка).

Но даже если эту проблему рассматривать с чисто светских позиций, то все равно Покровский монастырь нельзя называть "богатейшим". Л.А. Васильева почему-то проигнорировала известные факты из истории балашовской обители. Так, еще в 2001 году А.П. Новиков отмечал, что "несмотря на внешнее благополучие, за монастырем накопилось долгов на сумму 100 тысяч рублей... Фактически монастырь оказался банкротом. Дело дошло до судебных инстанций"[71].

По другим данным монастырский долг был еще больше. В газете "Русское слово", в материале "Монастырь-банкрот", отмечалось, что "прекратил платежи Покровский женский монастырь в Балашове. Сумма монастырского долга превышает 400 000 рублей. Харьковским кредиторам монастырь предлагает по 14-ти копеек за рубль"[72].

В 1912 году в саратовской газете "Гном" (№1) был опубликован материал под названием "Игуменья-банкрот", в котором рассказывалось о попытках германской и английской фирм с помощью своих правительств (! - Л.К.) взыскать с Балашовского Покровского женского монастыря долг (с процентами) на сумму 100 тыс. рублей [73].

В 1917 году в седьмом номере официального журнала Саратовской епархии "Саратовские епархиальные ведомости" был опубликован материал с характерным названием "Дело Покровского женского монастыря", в котором говорилось следующее: "20-го февраля объявлен в окончательной форме приговор по делу о балашовском Покровском женском монастыре. Дело это тянется уже лет пятнадцать. Монастырь задолжал разным фирмам и учреждениям до 100 тыс. руб. За долги было продано с торгов (за 70 тысяч) недвижимое имущество монастыря, находящееся в Донской области. При распределении этих денег предъявили претензии также балашовские земское и городское управления, требовавшие уплаты повинностей, и управление ряз.-ур. ж. д. Другие кредиторы оспаривали эти претензии. Представителем интересов частных кредиторов являлся присяжный поверенный О.В. Португалов. Ряз.-ур. ж. д. опоздала с представлением иска. Судебная палата согласилась с доводами частных истцов, и в домогательстве города, земства и управления дороги отказала"[74].

Видимо, монастырь так и не сумел полностью расплатиться с кредиторами до октябрьской революции 1917 года. Как нами было установлено, попытки взыскания долгов уже с бывшего Покровского монастыря предпринимались даже в 1919 году, т.е. в советское время [75].

Кроме того, если бы Покровский монастырь был "богатейшим", то строительство монастырского собора не растянулось бы на целых тридцать лет, вместо шести по плану [76].

Иными словами, Покровский монастырь никогда не был "богатейшим", наоборот, он постоянно нуждался в средствах.

Методологические и фактические недостатки анализируемой публикации Л.А. Васильевой усугубляются полным отсутствием каких-либо указаний на использованные источники и (или) литературу, что в принципе недопустимо. Во-первых, история Покровского монастыря не является научной "целиной", которую первой начала осваивать именно Л.А. Васильева. Во-вторых, современные технологии предоставляют авторам прекрасные возможности опубликовать свой материал, включая ссылки на использованные источники и (или) литературу [См., например: Новиков А.П. Пребывание Иоанна Кронштадтского на Балашовской земле //Православное слово (г. Балашов), 2015, №5. С.4-5. Указано 14 ссылок на источники и литературу; Епископ Покровский и Николаевский Пахомий. История на восемь веков – благоверный князь Александр Невский в памяти народа. 15.10.2020. [Электронный ресурс]. URL: http://pravpokrov.ru/Articles/Index/35110 (дата обращения: 31.01.2021). Указано 10 ссылок на источники и литературу].

Стало быть, корректное оформление библиографического аппарата той или иной публикации по истории Русской Православной Церкви, выбор информационного ресурса, на котором ее можно разместить, в конечном счете, зависит от самого автора, в данном случае - от Л.А. Васильевой.

В создавшейся ситуации возникает вопрос - неужели все что изложила Л.А. Васильева в своей статье - плод исключительно ее научных изысканий и литературных талантов? Отнюдь, нет. В анализируемой публикации Л.А. Васильевой обнаруживается "заимствование" без соответствующих ссылок на оригинальный текст.

Так, в ее статье, без соответствующей ссылки на наши труды, содержится вывод о том, что монахиня Мария (Мандрыка) - "первая и единственная игуменья Балашовского Покровского женского монастыря". Но ведь по смыслу эта фраза означает то же самое, что "игуменья Мария (Мандрыка) была первой и единственной (последней) настоятельницей Балашовского Покровского женского монастыря". Как указывалось выше (в связи с критикой самовольного "заимствования" этого же фрагмента из нашей монографии "неизвестным" редактором посмертного издания книги А.П. Новикова об епископе Павле), этот вывод был опубликован нами в 2014 году, за шесть лет до выхода в свет анализируемой статьи Л.А. Васильевой.

Читаем далее в этой же статье Л.А. Васильевой, посвященной Балашовскому Покровскому женскому монастырю и его настоятельнице игуменье Марии (Мандрыке): "В истории нашей Православной Церкви есть множество примеров самоотверженного служения монашествующих Господу и людям, великого подвига созидания и благоукрашения обителей и в то же время понёсших тяжкое бремя несправедливых гонений и клеветы со стороны своих современников. Но труд духовных подвижников не бывает до конца поругаем, с годами их величественный облик предстает во всей молитвенной красоте..."

Приведенный текст из статьи Л.А. Васильевой не заключен в кавычки и отсутствует ссылка на какой-либо источник, т.е. Л.А. Васильева привела его как собственный.

Нами был обнаружен оригинальный текст, откуда Л.А. Васильева произвела соответствующее "изъятие". Читаем в статье А.Н. Стрижева: "В истории нашей Православной Церкви есть множество примеров самоотверженного служения монашествующих Господу и людям, великого подвига созидания и благоукрашения обителей и в то же время понёсших тяжкое бремя несправедливых гонений и клеветы со стороны своих современников. Но труд духовных подвижников не бывает до конца поругаем, с годами их величественный облик предстает во всей молитвенной красоте..." (См. Стрижев Александр. Игуменья Митрофания: ее жизнь и деятельность //Записики баронессы Прасковьи Григорьевны Розен, в монашестве Митрофании /Сост. А.М. Васнева. М.: Никея, 2010. С. 7). Налицо полное совпадение.

Кроме "заимствования" чужого текста, здесь видны две серьезные методологические ошибки - со стороны А.Н. Стрижева и Л.А. Васильевой. Нужно брать во внимание, что А.Н. Стрижев свою статью (по стилю больше похожую на житие канонизированной подвижницы) посвятил игуменье Митрофании (в миру Розен Прасковья Григорьевна, 1825-1899), оказавшейся отъявленной мошенницей, за что она и была осуждена в 1874 году судом присяжных (самым демократическим судом и в наше время) к ссылке в Енисейскую губернию с запрещением выезда в течение трёх лет из места ссылки и в течение 11 лет в другие губернии за реальные совершенные уголовные преступления (мошенническое присвоение денег и вещей купчихи П.И. Медынцевой, подлог завещания богача-фабриканта и мануфактур-советника М.Г. Солодовникова и векселей московского купца 1-й гильдии Д.Н. Лебедева на очень крупные суммы, организация изготовления фальшивых документов и др.)[77].

"Троекратная экспертиза установила с несомненностью не только то, что текст векселей писан ею, но и что самая подпись Лебедева на векселях и вексельных бланках подделана, притом довольно неискусно, самой Митрофанией, не сумевшей при этом скрыть некоторые характерные особенности своего почерка... Обвинительный приговор присяжных заседателей московского окружного суда, в который было перенесено дело Лебедева, после того как в Москве были возбуждены преследования по более важным и сложным делам Медынцевой и Солодовникова, был несомненным торжеством правосудия и внушительным уроком будущим Митрофаниям, "дабы на то глядючи, им не повадно было так делать", - писал в своих воспоминаниях непосредственный участник тех событий, прокурор петербургского окружного суда, знаменитый юрист Анатолий Федорович Кони (1844-1927) [78].

А вот что говорил о тайных делах Митрофании другой известный российский юрист - адвокат Федор Никифорович Плевако (1842-1908): «Путник, идущий мимо высоких стен владычного монастыря, набожно крестится на золотые кресты храмов и думает, что идет мимо дома Божьего, а в этом доме утренний звон подымал настоятельницу и ее слуг не на молитву, а на темные дела! Вместо храма - биржа, вместо молящегося люда - аферисты, вместо молитвы - упражнения в составлении векселей, вместо подвигов добра - приготовления к ложным показаниям; вот что скрывалось за стенами <...> Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру не было видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители! <...> Игуменья говорит: «Не для себя, для Бога я делала все это!» Я не знаю, для чего совершали это ограбление, но Богу таких жертв не надо. Каинова жертва не может быть Ему приятна; лепта добровольного приношения вдовицы Ему лучше золота фарисейского <...> чудовищная масса векселей на 460 тысяч рублей, ряд расписок на 35 тысяч рублей, на 50 тысяч рублей, на 200 тысяч рублей, две по 250 тысяч рублей и, наконец, расписка на 580 тысяч рублей – вот творение ее рук. Сумма, далеко превышающая все состояние Солодовникова, – вот приписываемая ему жертва".

Обращаясь к Митрофании, Ф.Н. Плевако подчеркнул: "Верим вам, что многое, что написано в книгах закона, вам неведомо. За это я не решусь осудить вас. Но ведь в этом же законе есть и такие правила, которые давным-давно приняты человечеством как основы нравственного и правового порядка. С вершины дымящегося Синая сказано: «не укради», вы не могли не знать этого, а что вы творите? Вы обираете до нищеты прибегнувших к вашей помощи. С вершины Синая сказано: «не лжесвидетельствуй», а вы посылаете вверивших вам свое спасение инокинь говорить неправду и губите их совесть и доброе имя. Оттуда же запрещено «всуе призывать имя Бога», а вы, призывая Его благословение на ваши подлоги и обманы, дерзаете обмануть правосудие и вместо себя свалить вину на неповинных... Тартюфы бывают и в женском платье...

Я не верю, чтобы люди серьезно думали о Боге и добре, совершая грабительства и подлоги. Не может дочь утешить свою мать, если ценой разврата она достанет ей какой-либо дар; не может Церковь одобрить благотворение верующего, милосердие на чужой счет, путем грабежа и мошенничества; так пусть не прикрываются они под ее защитой и не зовут христианским милосердием ужасающего душу ряда преступлений!"[79].

Но что удивительно, ни на суде, ни после него, ни в своих "Записках", законченных незадолго до смерти, Прасковья Розен (быв. Митрофания) не признала своей вины и не раскаялась в содеянном, что говорит об уровне ее нравственности, "верности" Православию, следованию казуистическому принципу "цель оправдывает средства". Поэтому никакого "тяжкого бремени несправедливых гонений и клеветы со стороны своих современников" она нести не могла, так как ее преступные деяния были полностью доказаны в ходе открытого и демократического суда.

Вот почему, не кто-нибудь, а именно Св. Синод запретил Митрофании (Розен) называться монахиней, игуменьей, носить камилавку и церковные награды [80].

Все это в совокупности говорит о том, что А.Н. Стрижев явно "конструировал" прошлое, представляя Митрофанию (Розен) невинно пострадавшей "подвижницей".

В чем заключалось отличие "дела игуменьи Митрофании" от ситуации, сложившейся вокруг игуменьи Марии (Мандрыки)?

Во-первых, по сравнению с Митрофанией (Розен) Марию (Мандрыку) никто не судил, т.к. она никаких преступлений не совершала, никакого "тяжкого бремени несправедливых гонений и клеветы со стороны своих современников" она не носила - в силу их отсутствия. Во-вторых, нужно учитывать существенный исторический факт - уничтожение в огне пожара 10 сентября 1909 года монастырской шестиэтажной паровой мельницы катастрофически повлияло на судьбу монастыря и самой игуменьи Марии: обитель сразу же лишилась средств, поступавших от мукомольного производства, нечем стало погашать кредиты, взятые на строительство и реконструкцию мельницы. В результате накопились долги на значительную сумму, что привело к разбирательствам и проверкам.

Ситуация осложнялась тем, что страховое общество «Саламандра» фактически отказалось выплачивать «страховую премию» за погибшую в пожаре недвижимость. Некорректно повела себя и балашовская городская управа, необоснованно приписавшая монастырю «недоимку оценочного сбора с подвергшейся пожару мельницы». Из сохранившихся документов видно, что на защиту монастыря попытался встать саратовский губернатор граф С.С. Татищев, разъяснивший управе, что с уничтоженной стихией здания мельницы нельзя было взимать какие-либо сборы и платежи [81]. В условиях резкого ухудшения финансовой ситуации Марии ничего не оставалось делать как объявить монастырь банкротом - в качестве очень непопулярной (возможно, в чем-то дилетантской, но необходимой в тот момент) защитной меры. Стало быть, средства массовой информации зафиксировали реальные факты - большие долги и банкротство.

В-третьих, в ситуации с Митрофанией (Розен) император Александр II, если бы он был не согласен с решением суда присяжных, мог ее помиловать, но не сделал этого. В ситуации с игуменьей Марией (Мандрыкой), наоборот, император Николай II, как нам удалось установить, оказал помощь монастырю и поддержку его настоятельнице. Он издал указ, по которому Св. Синоду поручалось решить проблему задолженности монастыря, а также предписывалось погасить часть долга за счет "десятимиллионного фонда, ассигнованного на расходы, не предусмотренные сметами, на экстренные в течение года надобности [82].

Как видим, Л.А. Васильева, "позаимствовав" чужой текст, не удосужилась разобраться в его методологической и фактической сути. Содержащиеся в нем тирады А.Н. Стрижева о каких-то гонениях не имеют никакого отношения ни к Митрофании (Розен) [факты мошенничества были доказаны в суде, и общественность имела право на выражение своего негодования], - ни тем более к Марии (Мандрыке). Мария была оставлена в должности настоятельницы и, соответственно, в сане игуменьи, продолжила свою деятельность, параллельно судясь с кредиторами в полном соответствии с действующими тогда законодательством, - вплоть до революционных событий 1917 года, кардинально изменивших политическую ситуацию в России.

Но даже советские чиновники вынуждены были признать образцовым состояние монастырской усадьбы в Балашове, которую однако начали нещадно разорять представители подразделений РККА, частные лица, в т.ч. и некоторые жители поселка "Япония"[83].

Другими словами, Л.А. Васильева механически включила в свою статью об игуменье Марии (Мандрыке) постмодернистски сконструированный текст о совершенно другом человеке, с другой биографией. Такое "конструирование" прошлого мы называем "многослойным постмодернизмом" (постмодернизм в постмодернизме).

Двусмысленно звучит тезис Л.А. Васильевой о балашовской Покровской обители как об "известнейшем" монастыре (судя по тексту ее статьи - в масштабах всей России)[70].

После ознакомления с этим утверждением сразу возникают вопросы: в какое время данная обитель стала "известнейшей"? Каковы критерии отнесения этого монастыря к "известнейшему"? Неужели Балашовский Покровский монастырь был более известен, чем, например, Саратовский Крестовоздвиженский женский монастырь или Богородице-Смоленский Новодевичий женский монастырь в Москве? Ясно, что здесь не обойтись без сравнительно-исторического метода, применение которого поможет ответить на важный вопрос - по сравнению с какими женскими монастырями Покровская обитель была "известнейшей" и в связи с чем?

Видимо, когда речь идет об истории того или иного монастыря, нужно использовать еще и метод периодизации. Например, в истории Покровского монастыря можно условно выделить период 1902-1908 гг. В это время обитель стала известной за ее пределами подвижнической жизнью и богословским творчеством Преосвященного Павла (Вильчинского, 1826-1908), жившего там на покое [Церковная история. С. 131-138]. В 1904 году Покровский монастырь получил всероссийскую известность как обладатель первой премии по результата работы I Всероссийской церковной выставки (См. История. С. 91).

Однако эта "положительная" известность была "подпорчена" другой, неприятной во многих отношениях, всероссийской известностью (хронологически "уместившейся", примерно, в 1909-1917 гг.), связанной с большими долгами Покровского монастыря, его банкротством и растянувшимися на годы судебными разбирательствами. То есть в случае с Покровским монастырем вполне применимо изречение "известность известности рознь".

Другими словами, к исследованию проблемы "известности" того или иного церковного деятеля или церковного учреждения нужно подходить сугубо исторически, избегая "спрямления" реально происходивших исторических событий и идеализации дореволюционной церковной истории.

Таким образом, в анализируемой статье Л.А. Васильевой обнаруживаются такие приемы "конструирования" прошлого, как краецентризм и "многослойный" постмодернизм. Видимо, Л.А. Васильевой перед тем как публиковать материалы по местной церковной истории, нужно было сначала проштудировать лучшие образцы историко-методологической и историко-церковной литературы, в которых история Церкви Русской (в т.ч. местная) освещается объективно, доказательно, с опорой на многочисленные исторические источники и литературу.

4. На какие исторические труды можно ориентироваться при изучении местной и региональной церковной истории?

Исследователям в качестве образцов научного подхода к церковной истории можно порекомендовать, например, фундаментальную монографию доктора исторических наук митрополита Климента (Капалина) "Русская Православная Церковь на Аляске до 1917 года» [84]. В книге сделаны 2002 (две тысячи две) ссылки на источники и литературу при объеме самой книги в 608 страниц.

Доктор исторических наук, архимандрит Дамаскин (Орловский) основал целое научное направление, которое можно обозначить как "История и методология исследования подвига новомучеников и исповедников Церкви Русской". Более сорока лет он ведёт по этой теме систематический сбор материалов. В итоге им был исследован обширный комплекс судебно-следственных дел за период 1917-1950-е годы, а также зафиксировано большое количество бесценных воспоминаний участников, свидетелей тех событий и их потомков.

Архимандрит Дамаскин - автор научной методологии и методики комплексного изучения материалов, относящихся к подвигу новомучеников и исповедников Церкви Русской, разработанных с учетом принципов раннехристианской агиографии, когда жития создавались на основе официальных документированных и устных свидетельств. Ученым разработан и внедрен в исследовательскую практику канонизации подвижников метод сплошного межархивного и межфондового просмотра документов, содержащих всю полноту биографических данных об искомом лице; обоснована необходимость принципиального разграничения между репрессированными и пострадавшими за веру; сформулирована концептуальная идея о том, что современные практики канонизации являют собой пример плодотворного взаимодействия церковно-канонической и научно-исследовательской деятельности [85].

Из саратовских церковных историков обращает на себя внимание монография клирика Саратовской епархии, преподавателя Саратовской духовной семинарии, протоиерея Михаила Павловича Беликова "Старый собор и Старый город" [86]. В книге объемом 399 страниц сделаны 619 ссылок на источники и литературу. В 2015 году автор монографии стал лауреатом X открытого конкурса изданий «Просвещение через книгу»[87].

В книге другого клирика Саратовской епархии священника Максима Евгеньевича Плякина "Собор Саратовских святых: сборник житий" [88] размещены более трехсот изображений (при общем объеме книги 456 стр.). Читая сборник, имеешь четкое представление - что это за изображения и каковы их источники. Так, под изображением на с. 49 имеется такая надпись: "Епископ Гермоген. Из альбома "29-й выпуск воспитанниц Саратовского епархиального женского училища". 1904 г. Из фондов Музея истории Саратовской митрополии". На с. 113 - "Кафедральный собор в честь Усекновения главы святого Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна г. Вольска (разрушен в 1930-е гг.). Нач. XX в. Из архива протоиерея Михаила Воробьева". На с. 386 - "Иеромонах Феодор (Богоявленский). 1937-1940. Из собрания А.Л. Беглова". На с. 404 - "Вид на с. Черный Затон. 1870-е гг. Из альбома П.П. Пятницкого, посвященного 100-летию Саратовской губ. Из фонда СОМК" (Саратовского областного музея краеведения - Л.К.).

Высокий научный уровень публикаций по местной церковной истории демонстрирует исследователь из р.п. Самойловка Саратовской области Михайлова Ольга Алексеевна. Так, в ее статье "«Для последующего рода…» (к 170-летию со дня рождения Н.П. Горизонтова)" в подтверждение сделанных выводов приведено 18 ссылок на различные исторические источники и литературу, сформулированы ряд примечаний, в материале "Обитель Божией благодати (из истории Успенской церкви слободы Трёх Островов Балашовского уезда)" - 25 ссылок, в статье "Священник Фёдор Елпидифорович Мирандов – благочинный 4-го округа Балашовского уезда" - 65 ссылок на источники и литературу [89].

Вот почему выводы, изложенные в этих произведениях, убедительны, так как подкреплены ссылками на многообразные исторические источники и литературу. Кроме того, подобные (с научной точки зрения достаточно хорошо оснащенные) историко-церковные издания, легко поддаются академической экспертизе на предмет достоверности излагаемых исторических фактов.

См. окончание статьи.

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент; текст, 2020

Материал размещен с разрешения автора.

Библиографическое описание статьи

Кузеванов Л.И. Епископ Павел (Вильчинский, 1826-1908) и Покровский монастырь в кривом зеркале постмодернизма //Некоммерческий научный сайт "Балашовский следопыт". 2020. URL: http://bs-t.3dn.ru/publ/21-1-0-581

1-е изображение - епископ Павел (Вильчинский) на обложен посмертного издания книги А.П. Новикова. Фамилия епископа указана с ошибкой; 2-е изображение - епископ Ионникий (Руднев); 3-е изображение - игуменья Мария (Мандрыка). Изображение обнаружено и любезно предоставлено архивистом ГАСО М.Н. Шашкиной; 4-е изображение - недостроенное здание монастырского собора; 5-е изображение - св. праведный Иоанн Кронштадтский; 6-е изображение - епископ Николай (Налимов); 7-е изображение - здание Свято-Троицкого собора; 8-е изображение - обложка книги А.П. Новикова об епископе Павле; 9-е изображение - копия заметки "Игуменья-банкрот" (саратовская газета "Гном", 1912, №1); 10-е изображение - обложка книги "Записки баронессы Прасковьи Григорьевны Розен, в монашестве Мирофании"; 11- изображение - игуменья Митрофания (Прзен); 12-е изоброажение - Кони Анатолий Федорович; 13-е изображение - Плевако Федор Никифорович; 14-е изображение - граф Татищев Сергей Сергеевич; 15-е изображение - император Николай Второй; 16-е изображение - митрополит Климент (Капалин); 17-е изображение - архимандрит Дамаскин (Орловский); 18-е изображение - протоиерей Михаил Павлович Беликов; 19-е изображение - иерей Максим Евгеньевич Плякин; 20-е изображение - Михайлова Ольга Алексеевна (в первом ряду, вторая слева. Фото Л.Л. Кузеванова). Все изображение (кроме 3,9,20) размещены в интернете в свободном доступе. Выделения в тексте полужирным шрифтом и курсивом сделаны автором статьи.

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения ННС "Балашовский следопыт" и автора. Все права защищены.

См. окончание статьи.

Категория: Церковная история | Дата добавления: 08.11.2020