Главная » 2018 » Сентябрь » 23 » Можно ли так изучать историю? О материале Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова.
00:42
Можно ли так изучать историю? О материале Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова.
Постмодернистское восприятие мира:
- Тебя же расстреляли в Баку, я читала!
- Если меня расстреляли в Баку, я, значит, уж и в Москву не могу приехать? Хорошенькое дело. Меня по ошибке расстреляли, совершенно невинно (Булгаков М.А. Зойкина квартира. Из диалога Зои Денисовны Пельц и Александра Тарасовича Аметистова).

- Э, нет. Это не я, - поспешно заявил я.
– Усы сбрить можно, - задумчиво отозвался симпатичный.
- Да, но вы всмотритесь, - заговорил я, - этот черный как вакса, и ему сорок пять. А я блондин, и мне двадцать восемь.
- Краска? - неуверенно сказал маленький.
- А лысина? И кроме того, всмотритесь в нос. Умоляю вас обратить внимание на нос (Булгаков М.А. Богема. Из диалога писателя и "особиста").

"Меня только что зарезало трамваем на Патриарших. Похороны в пятницу, три часа дня. Приезжай. Берлиоз" (Булгаков М.А. Мастер и Маргарита).

1. "Поправки и отмежовки"

В 2016 г. в свет вышла рецензия Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова на нашу монографию "Методология истории: академизм и постмодернизм"[1], в которой поднимаются некоторые проблемы методологии исторического познания, обсуждаемые профессиональными историками в последние 15-20 лет. Авторы рецензии являются специалистами в разных областях познания (философия и история). Вместе с тем, как авторы рецензии, они отстаивают примерно одинаковые методологические позиции, обнаруживающие определенные симпатии к постмодернизму, на что они, естественно, имеют полное право.

Однако нужно учитывать тот факт, что в российской исторической науке сложилась давняя традиция - провозглашать какие-то теоретические положения, которые или вообще не реализуются в исследовательской практике историка, провозгласившего эти положения, или если и реализуются, то в незначительной мере. Достаточно назвать Ивана Васильевича Лучицкого - корифея дореволюционной медиевистики, считавшего себя приверженцем позитивизма О. Конта. Собрав огромное количество уникальных фактов во французских провинциальных архивах, он дал миру блестящее, до сих пор не устаревшее, исследование первоначального этапа религиозных войн во Франции XVI века [2]. Если внимательно изучить эти работы И.В. Лучицкого, то выяснится - они никак не укладываются в догмы О. Конта. Вот почему в советской историографии так и не смогли окончательно определиться - к какому направлению исторической науки относилось научное творчество данного историка [3]. Это говорит о том, что причисляя того или иного исследователя к какому-то направлению, нужно иметь ввиду, что любая классификация такого рода изначально условна, относительна. Теперь перейдем к существу поднятых в рецензии проблем.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов правы, когда утверждают, что «у философии своя методология, у истории - своя» [4]. Но при этом полезно сделать существенную оговорку: данное утверждение будет обоснованным, если иметь ввиду методологии частных наук. Однако не надо забывать о том, что частные методологии возникли не на пустом месте и стали одним из результатов многолетнего развития общего методологического знания.

Авторы рецензии не совсем точно трактуют наше понимание проблемы академического знания. Они считают, что наш вариант "научного знания" сводится к "верификации" [5]. Однако под верификацией мы имели ввиду экспертную проверку полученного знания на достоверность в рамках того или иного сообщества профессиональных исследователей с учетом критериев достоверности, разработанных в этом сообществе. Из контекста рецензируемой монографии это достаточно ясно видно. Рецензия Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова и есть одна из форм экспертной проверки на достоверность информации, изложенной нами в анализируемом труде. Данная экспертная оценка отражает требования к достоверности знаний, принятые в сообществе профессиональных исследователей, частью которого являются Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов. Вот почему можно полагать, что наша концепция академизма постепенно перестает быть академическим знанием-мнением. Именно с учетом экспертной оценки авторов рецензии, мы отказались в обновленном варианте монографии, например, от использования термина "верификация" ввиду его многозначности, и используем термин "академическая экспертиза" [6]. В дальнейшем, вероятно, могут появиться и другие полезные для совершенствования концепции академизма суждения и рекомендации.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов не совсем точно передают суть нашего понимания отличий академизма от релятивизма [7]. Признание относительности всякого знания (в т.ч. и академического) не тождественно релятивизму с его "равноправием" всех точек зрения на одну и ту же проблему. Концепция академизма отрицает необходимость признания такого "равноправия". Мало того, академизм всячески подчеркивает: необходимость конкурирования разных точек зрения на одну и ту же проблему; плодотворность критики и скептицизма в борьбе мнений и концепций, разных научных школ; готовность ученых к постоянному доказыванию и "передоказыванию" результатов проведенного исследования.

Ученый, используя академические процедуры исследования, добивается большей достоверности полученного знания по сравнению прежде всего с обыденным и эзотерическим знанием. Об этом тоже достаточно четко сказано в рецензируемой монографии. Кроме того, в этом труде охарактеризованы противоположность академического исторического знания и знания поисково-любительского, показана нежелательность вторжения в область исследования истории представителей т.н. познавательных сообществ.

Академизм не приемлет релятивистского утверждения о том, что "вещи существуют лишь в отношении к воспринимающему их субъекту" [8]. Наоборот, концепция академизма признает существование объективной реальности, фрагменты которой исследуют ученые. Кроме того, академизм, в отличие от релятивизма, признает преемственность в развитии знания ["предшествующие образцы", сохранение положительного (т.е. не опровергнутого в ходе уточнения) содержания преодолеваемой ступени доказанного академического знания]. Следование релятивизму в конечном счете может привести к агностицизму. Следование же академизму позволяет ученым постепенно познавать фрагменты окружающего мира путем создания и систематического уточнения академических реконструкций этих фрагментов, за счет постоянного совершенствования критериев достоверности полученного знания в ходе борьбы мнений, идей, представляемых разными сообществами ученых. Таким образом, по своему содержанию академизм и релятивизм - это разные концепции. Релятивизм не тождественен релятивности (Е.А. Мамчур). Академизму присуща релятивность, но не релятивизм.

Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов выступают против "конвенционального" "характера альтернативы постмодернистской методологии истории" [9]. Но конвенциональный характер экспертизы на достоверность того или иного знания широко распространен прежде всего в академической среде: защиты работ в диссертационных советах (ранее называвшихся "специализированные", в них защитили свои диссертации многие из ныне действующих исследователей); выработка суждений конвенционального характера профессиональными исследователями, входящими в различного рода научно-технические советы при органах государственного управления; коллективные экспертные оценки при присуждении престижных премий в различных областях фундаментальной науки и т.д. Все эти экспертные сообщества используют критерии достоверности, выработанные в их среде. Вот почему и возникает разнообразие точек зрения на одну и ту же проблему. Что касается "профанов" и "неспециалистов", о которых пишут Т.В. Филатов и Г.М. Ипполитов, то они могут верить, а могут и не верить в то, что утверждают ученые. Это их право - на то они профаны и неспециалисты.

2. "Тайна раскрыта, цель достигнута, делать больше нечего"

Авторы рецензии используют понятие "концептуальная мутация", смысл которой "в отклонении от "правильного" воспроизведения соответствующих смыслов, генерируемых в сознании философа в процессе авторского осмысления оригинальных текстов"[10]. Видимо, и В.В. Миронов во вступительной статье к «Словарю философских терминов», изданному к 250-летию МГУ им. М.В. Ломоносова, имел ввиду именно эти "мутации", когда писал, что «философ ищет в тексте новые смыслы, более того, он вправе допустить такую интерпретацию (крамольную лишь с позиции историка философии), которая может даже исказить изначальный смысл текста, так как его значение сопрягается с личной рефлексией философа над сегодняшним бытием»[11]. На наш взгляд такие "революционные" утверждения не совсем корректны с академической точки зрения. Фактически "концептуальные мутации" - это еще одна разновидность "конструирования" истории (в данном случае, "искажения изначального смысла документа" под воздействием "личной рефлексии" философа). Вероятно, именно эти "мутации" являются основанием для утверждений сторонников постмодернизма о его «несомненном» «позитивном влиянии» на историческую науку[12], присутствия в нем якобы когнитивных «мобилизующих» возможностей [13].

Однако неизбежно возникают вопросы: а почему бы философу сначала не выяснить смыслы, заложенные в тексте самим автором, а уж потом упражняться в поиске "новых смыслов", "сопряженных с личной рефлексией философа над сегодняшним бытием" (скажем, в отдельной главе, которую так и назвать "Искажения изначального смысла документа (название) в ходе сопряжения с личной рефлексией философа (ФИО) над сегодняшним бытием")? зачем вообще исследователю нужно искажать изначальный смысл документа (источника)? не подменяется ли таким образом исследование с его весьма разнообразным набором методов и средств, по сути, некими конструкциями литературно-художественного плана?

Не можем мы согласиться и с мнением рецензентов о том, что "в современной отечественной историографии убедительно доказано: синергетический подход вполне приемлем в исторической науке"[14]. В подтверждение своей правоты рецензенты ссылаются на работы М.В. Сапронова, Л.И. Бородкина, А.В. Коротаева и С.Ю. Малкова, а также на статью одного из авторов рецензии - Г.М. Ипполитова. Для того, чтобы понять о чем идет речь, для примера рассмотрим взгляды М.В. Сапронова и Л.И. Бородкина.

М.В. Сапронов синергетический «принцип самоорганизации» объявляет фундаментом новой познавательной парадигмы, ядром абсолютно «всех концепций постнеклассических наук». Именно с этой парадигмой он связывает «будущее исторической науки». Но тут же уточняет, что «это самое таинственное, до конца еще не разгаданное явление». Видимо, основываясь на этой «таинственной» и «до конца не разгаданной» методологии, М.В. Сапронов пришел к весьма странному выводу о том, что тоталитаризм, Вторая мировая война, ядерное оружие, глобальная экологическая катастрофа и даже терроризм (?! – Л.К.) связаны со «слепой верой в прогресс и во всесилье человеческого разума»[15].

Кроме того, этот исследователь считает, что мало «рассматривать прошлые события с учетом конкретной обстановки, в которой они протекали», историк должен стать «их участником», «находясь внутри наблюдаемой системы и ведя диалог с ней на ее собственном языке». М.В. Сапронов солидарен с доктором исторических наук Н.Козловой, считавшей, что историк «ощущает себя непосредственно включенным в живую историческую цепь и принимает на себя ответственность за деяния предшественников и современников». «И тогда, - продолжает уверять Н.Козлова, - начинаются чудеса превращения. Тогда ненавистные «они» оказываются отцами и дедами. Становится возможным разглядеть человеческое лицо любого процесса…»[16]

Если следовать Н. Козловой, то историк должен «принимать на себя ответственность за деяния», например, палачей из НКВД в годы массовых репрессий. И как в этой ситуации М.В. Сапронов представляет себе «участие» историка в этих деяниях, да еще «находясь внутри наблюдаемой системы и ведя диалог с ней на ее собственном языке»? И какие же «чудеса превращения» должны произойти, чтобы заплечных дел мастера из сталинского НКВД вдруг превратились еще и в наших «отцов и дедов»?

После подобных теоретических «откровений» становится понятным - почему большая часть отечественных историков, как полагает М.В. Сапронов, не хочет расставаться с «устаревшими стереотипами мышления» и «следовать в ногу со временем» и «войти в грядущую эпоху с обновленным мировоззренческим багажом»[17]. В такой трактовке принцип «самоорганизации» вступает в непреодолимое противоречие с принципом историзма, - основополагающим, доказавшим свою эвристическую эффективность, принципом исторического исследования.

Но может быть, в статье Л.И. Бородкина, математика, выпускника Московского физико-технического института, кандидата технических наук, доктора исторических наук, член-корреспондента РАН, ученика и последователя И.Д. Ковальченко, мы найдем убедительные и достаточно массовые доказательства того, что "синергетический подход вполне приемлем в исторической науке". К сожалению, читая статью Л.И. Бородкина ""Порядок из хаоса": концепции синергетики в методологии исторических исследований" [18], на которую ссылаются рецензенты, ничего подобного сказать нельзя. Большая часть этой публикации посвящена анализу высказываний разных ученых о синергетике, авторскому обоснованию необходимости использования синергетики в гуманитарных исследованиях. Но почему-то крайне мало говорится о конкретных и убедительных результатах применения синергетических методологий в области исторических исследований, полученных самим Л.И. Бородкиным и его коллегам (хотя некоторые ссылки на эти работы и очень краткие аннотации в статье имеются). Эта тенденция - подменять изложение конкретных результатов в области использования синергетических методологий в конкретных исторических изысканиях, в основном, бесконечным цитированием трудов сторонников синергетики - видна и в более поздней статье Л.И. Бородкина [19]. Хотя предельно ясно, что лучший аргумент в пользу применения той или иной методологии - это показ конкретных и массовых результатов ее применения, в данном случае, в исторических исследованиях.

В то же время, нужно отдать должное Л.И. Бородкину, который обильно цитирует не только сторонников использования синергетики в историческом исследовании, но и противников такого подхода, а их немало. Основную претензию к синергетическим методологиям в исторических исследованиях очень выпукло выразил историк Е.Топольский (1928-1998). Говоря о синергетике он утверждал, что она "не дает для исторического анализа ничего более собрания новых терминов и метафор. Ни в коей мере она не представляет объяснений, которые были бы глубже фактографического описания"[20]. Утверждение не бесспорное, но отражающее некоторые аспекты нынешнего состояния применения синергетических методологий в исторических исследованиях.

3. О несостоятельности использования синергетического принципа "самоорганизации" в исследовании истории Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.

Теперь рассмотрим, во многом показательное в плане обсуждаемых проблем, конкретное историческое исследование, в котором была предпринята попытка применения синергетического принципа "самоорганизации" к изучению такого сложного явления, как коллаборационизм периода Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. Речь идет о монографии "Военно-политические аспекты самоорганизации российского крестьянства и власть в 1905-1945 годах", в которой ее автор саратовский историк А.В. Посадский провозгласил цель - «соединить традиционные исторические приемы исследования с синергетическим видением исторического процесса»[21].

О замалчивании фактов нацистского террора и зверств по отношению к мирному населению, об игнорировании массовых проявлений патриотизма граждан СССР в период Великой Отечественной войны

Для того, чтобы представить что получилось из этого методологического симбиоза, нужно в первую очередь рассмотреть авторскую концепцию советского периода истории России, а также подходы данного исследователя к отбору исторического материала.

Так, рассуждая о причинах «антисоветских» действий части сельского населения, попавшего в зону немецкой оккупации, историк пишет: «Сложившийся к концу 1930-х гг. колхозный строй и террористический режим властвования в стране оставляли весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной. Это положение резко изменилось с начала войны и быстрой оккупацией огромных территорий, возникла ситуация выбора, отчасти «полоса свободы» для многих миллионов крестьян»[22].

Таким образом, данный исследователь не исторично характеризует советское государство только как террористический режим властвования, а немецко-фашистскую оккупацию как «отчасти «полосу свободы»» для миллионов советского крестьянства. («Можно полагать, что крестьяне Сиротинского района Полоцкого округа имели возможность более или менее спокойно хозяйствовать при немецкой власти», - утверждает, к примеру, А.В. Посадский[23].)

Однако данный исследователь проигнорировал существенный исторический факт - СССР к началу войны был легитимным, с точки зрения действовавшего тогда международного права, государством, и он вел Отечественную войну с внешним врагом – нацистской Германией. То есть в условиях Отечественной войны 1941-1945 гг. каждый гражданин СССР обязан был защищать свое государство с оружием в руках, не взирая на причиненные в прошлом социальные обиды. Ход войны показал, что абсолютное большинство советских граждан так и поступило - поддержало тогдашнее государство в борьбе с внешним врагом, проявило жертвенность и массовый героизм, что в конечном итоге и обеспечило победу СССР над нацистской Германией.

А.В. Посадский же, пытаясь создать свою «синергетическую» концепцию Великой Отечественной войны, фактически проигнорировал такой мощный, реально действующий в условиях любой отечественной войны фактор, как патриотизм. Но без учета этого фактора невозможно понять причин победы, как в Великой Отечественной войне, так и в другой Отечественной войне - 1812 года.

В то время, как известно, на борьбу с иностранным нашествием поднялись также все слои населения. Значительную часть русской армии составили крепостные крестьяне, которые, если следовать современной «либеральной» концепции истории, просто обязаны были вступить в союз с французами для борьбы с «крепостническим режимом властвования». Но этого не произошло. Напротив, солдаты, выходцы из крепостной русской деревни, также как и крестьяне-колхозники в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годы, не щадя своих жизней, обеспечили победу над внешним врагом. И глубоко были правы те русские современники, которые позднее, подобно декабристу А. Н. Муравьеву, вспоминали: "Дух патриотизма без всяких особых правительственных воззваний сам собою воспылал"[24].

Те же россияне, которые по разным причинам добровольно сотрудничали с захватчиками на временно оккупированной территории в ущерб своему Отечеству, являлись, в соответствие с современной общепринятой академической терминологией, коллаборационистами[25], которые, при любом статистическом раскладе, составляли меньшинство населения. Причем, коллаборационизм сопутствует практически всем отечественным войнам. Конечно, в каждой конкретной стране, подвергшейся агрессии, коллаборационизм проявляется по-своему, но от этого он не перестает быть коллаборационизмом, т.е. преступлением, совершенным против своего Отечества. В ситуации, когда Отечество подвергается внешнему нападению, как правило, речь идет о возможной утрате суверенитета страны, о массовой гибели мирного населения, об уничтожении материальных и культурных ценностей.

Кроме того, нельзя игнорировать и другой существенный исторический факт - СССР, как победитель во Второй мировой войне, был одним из учредителей ООН и Международного военного трибунала над нацистскими преступниками, стал постоянным членом Совета Безопасности ООН, что подтвердило его легитимность не только как государства-участника войны с агрессором, но и как великой державы.

В этой связи, не выдерживают никакой критики политизированные рассуждения о степени "тоталитарности" государственного устройства того или иного Отечества как о причине, по которой можно оправдывать коллаборационизм как явление. Ведь коллаборационисты, выступив с оружием в руках на стороне агрессора, убивали и истязали сограждан, "вина" которых заключалась лишь в том, что они защищали свое Отечество. История ХХ века не дает убедительных свидетельств в пользу того, что в результате собственно внешней агрессии и действий коллаборационистов может быть улучшено общественное устройство той или иной страны. Наоборот, исторический опыт учит тому, что прогрессивные (т.е. в интересах основной массы населения) улучшения политической системы страны, в том числе и кардинальные, могут стать устойчивыми, легитимными, как правило, только в том случае, если они происходят без внешнего, тем более, военного вмешательства. В конечном итоге, само общество (или его большинство) должно, в ходе эволюционных или революционных преобразований, определять свое политическое будущее.

Агрессия же обычно совершается той или иной страной для удовлетворения своих, вполне конкретных политических и экономических притязаний (захват территории, сырьевых ресурсов, рынков, контроль торговых путей, политическое доминирование в том или ином регионе и т.д.). При этом, агрессор старается создать пропагандистское прикрытие для своего вторжения разговорами об "исторической справедливости", "защите прав" (религиозных, например). Попутно он стремится заполучить в союзники т.н. "пятую колонну", которая, потерпев поражение в открытой борьбе и потеряв какую-либо серьезную поддержку внутри страны, всегда готова к сотрудничеству с любым врагом своего Отечества. Одновременно агрессор обязательно декларирует, что то общество, от имени которого он выступает, является идеальным носителем чуть ли не божественных ценностей, образцом для подражания, что на практике чаще всего не только не соответствует действительности, но, наоборот, оказывается самым что ни на есть банальным информационным прикрытием весьма неприглядных явлений, происходящих внутри самой страны-агрессора.

Все это тем более важно иметь в виду, когда рассуждения ведутся о таком агрессоре, как нацистская Германия, намеревавшейся физически истребить целые слои населения СССР по политическому и расовому признакам, поработить страну, установить т.н. "новый порядок". Война унесла жизни 26,6 млн граждан СССР, были разрушены 1710 городов и поселков, более 70 тыс. сел и деревень[26]. Общие потери гражданского населения СССР в Великой Отечественной войне составили 13,7 млн чел., в том числе 7,4 млн чел., преднамеренно истребленных оккупантами на захваченной территории, 4,1 млн чел. умерших и погибших из-за жестоких условий оккупационного режима, 2,1 млн чел. погибших на принудительных работах в Германии (из 5,3 млн. «остовцев»)[27].

Невозможно без содрогания читать материалы о зверствах нацистов и их пособников на оккупированной территории СССР. Приведем только несколько выдержек из документов по Белоруссии, опубликованных в книге Б.В. Соколова "Оккупация: правда и вымыслы": «Деревня Забережница, Синицко-Польский сельсовет: 1) Дорошук Евдокия Ивановна в возрасте 60 лет, зверски замучена: вырезана грудь, выколоты глаза, отрезаны уши. 2) Левковская Антонина Ивановна в возрасте 34 года, зверски замучена: вывернуты руки и ноги, а затем убита. 3) Барановская Маланья, в возрасте 72 лет, вырезана грудь, выколоты глаза, вывернуты руки, череп головы разломан. 4) Левковская Елена, 75-летняя старуха, обнаружена в колодце с завязанными глазами; Село Буйновичи того же сельсовета: Малец Анна Ивановна — 17-летняя девушка, изнасилована группой гитлеровцев, после чего заживо изрезана на куски. 2) Малец Мирон Алексеевич, в возрасте 32 лет, посажен на землю, вокруг него разложен костер, после того, как были обожжены волосы и кожа, убит; В Буйновичах осквернена церковь: окна выбиты, оборудование разбито, пол взорван, превращена в уборную. Все церковные книги и архивы разбросаны и изорваны; Деревня Крупка, Буйновичского сельсовета. Мишура Иван, 83-летний старик, заживо брошен в огонь своей горящей избы. Корбут Мария Степановна, 32 лет, изнасилована группой гитлеровцев на глазах своей матери. Обыход Мария Марковна — изнасилована группой гитлеровцев, после чего вывернуты руки, избита до потери сознания, а затем убита. Мишура Мария, 83-летняя старуха, изнасилована фашистами; Деревня Берестяный завод, Буйновичский сельсовет. Акулич Иосиф Антонович, 82-летний старик. Руки и ноги вывернуты, глаза выколоты, зубы выбиты, головной череп расколот, после долгих мучений старик скончался. Акулич Антонина Григорьевна, 20-летняя девушка, изнасилованная фашистами, умирала в долгих мучениях, грудь вырезана, вывернуты руки и ноги; Деревня Зарубаны, Буйновичский сельсовет. Щербаченя Михаил Самуилович. Зверски убиты его 3 детей: отрублены головы, вывернуты руки. Саванович Григорий. Его мальчик зверски замучен: руки изломаны, живот разрезан; Деревня Воронов, Гребеневский сельсовет. Заживо брошена в огонь Навмержицкая Серафима Григорьевна со своим ребенком Ульяной. Навмержицкая Ульяна Григорьевна 32 лет заживо брошена в огонь со своими детьми Дуней, Марфой и Иваном; Деревня Ольховая, Гребеневский сельсовет. Безмен Владимир Макарович, 28 лет, зверски замучен: был подвешен за руки в течение многих часов, загоняли иглы под ногти, вывернуты руки и ноги". Издевательства продолжались в течение полутора суток. Немцы пытались получить у него сведения о партизанах, но ничего не добились. Пытки проводились на глазах у односельчан. Его стойкость и самообладание во время пыток поражали земляков и приводили в бешенство фашистов. В конце он сказал, что «советский народ еще с вами (фашистами) сведет счеты», после чего был убит; Деревня Дуброва, Лельчицкого сельсовета. Колос Марию Васильевну 47 лет и ее дочерей Прасковью и Анастасию по 12 лет (близнецы), дочь Ольгу 8 лет и сына Адама 2 лет искололи штыками и сложили на воз, на котором они постепенно умирали. Дочь Анну 5 лет ранили и посадили на воз, на умирающих родных, которая тоже скончалась на трупах своих родных. Колос Афанасий Степанович 35 лет, его жена Варя 32 лет, мать Варвара 75 лет и дети — Евдокия 9 лет, Ольга 7 лет, Павел 3 лет и племянница Лида 12 лет были брошены живыми в огонь. Щуколович Сильвестр Никитич 87 лет и Остапович Евдокия Ивановна 80 лет зверски замучены; Деревня Липляны, Лельчицкий сельсовет. "Халяву Василия Васильевича 52 лет и девушку 20 лет Лось Ольгу Евсеевну фашисты резали, снимали кожу, а затем бросили заживо в огонь. Павлечко Митрофана Феодосьевича 75 лет гитлеровцы били прикладами до тех пор, пока старик не скончался. В этой деревне в церковь зашел один паршивый фашист в головном уборе, с папиросой в зубах. Нашел ризу священника и заставлял согнанных туда стариков, чтобы они молились за его жизнь. Старики отказались. Пьяный дикарь начал стрелять по старикам, а потом закрыл дверь и сжег церковь и людей"; Городской поселок Лельчицы. Журович Максим Александрович 40 лет, его жена и шестеро детей зверски замучены и брошены в огонь. Подольский Семен Александрович 43 лет, жена и 6 детей, Сапожников Василий 43 лет, жена и 5 детей, Журович Дуня Ларионовна 36 лет и ее сын 3 лет были загнаны в сарай и сожжены заживо. Воронович Афанасию Филипповичу 73 лет и Воронович Христине 78 лет живыми разрезали и сшивали животы, снимали с головы кожу, а затем убили...";Деревня Старый Фольварк. Лисицкая Варвара Ивановна 70 лет. Фашисты привязали волосами к сосне, вырывали волосы вместе с кожей, разорвали рот, после всех издевательств отрубили голову. Котинского Антона Юльяновича 77 лет и Гринцевича Федора Андреевича 19 лет заживо бросили в огонь; Деревня Глушковичи Лельчицкого сельсовета. Швед Григорий Ефремович 45 лет, отрезали уши, пальцы на руках и ногах, резали ножом тело на спине, отрезали язык и еще живым бросили в огонь. Радиловец Моисею Степановичу 52 лет резали тело ножами, после чего повесили. Акулич Макару Ивановичу 45 лет отрезали нос, уши, половой орган, резали ножом тело, после долгих мучений сожгли. Бурим Василию Михайловичу 39 лет рвали волосы на голове, ломали руки и ноги, простреливали тело, умер под пытками. Гапанович Феодосии Григорьевне 45 лет резали ножами тело, избивали камнями и заживо зарыли в землю. Бурим Есенин Андреевне 52 лет резали ножами тело, избивали камнями и палками, заживо зарыли в землю. Бурим Прасковью Макаровну 22 лет и Бурим Теклю Евдокимовну 22 лет гитлеровцы изнасиловали, после чего посадили на колья и расстреливали; Деревня Картыничи того же сельсовета. Герман Марию Петровну 20 лет и ее ребенка 2 лет фашисты заживо зарыли в землю. Возле деревни Картыничи зарыты в землю живьем 28 человек; Село Стодоличи Картыничского сельсовета. Крупник Прасковья 40 лет изнасилована группой фашистов в 8 человек в присутствии ее детей и односельчан. Жогло Феодосия Ивановна, девочка 13 лет, изнасилована группой фашистов (7 человек) в присутствии бабушки. Жогло Анна, девочка 13 лет, изнасилована группой фашистов в присутствии матери. Шур Дмитрий Фомич 59 лет зверски замучен, простреливали руки, избивали, заставляли себе яму рыть. Шур Александра Дмитриевна 17 лет избивалась целую неделю, фашисты требовали сведения о трех братьях-партизанах, но ничего не получили;
В деревне Дрилевичи Лепельского района «полицейские схватили беременную колхозницу Фенько, раздели догола и допрашивали в таком виде в присутствии целой группы полицейских, избив, бросили ее в баню, затем поставили голой, чтобы ели комары, били по очереди дубинками. В итоге она преждевременно родила ребенка, но мужа-партизана она не выдала".

А вот что можно узнать о жизни в условиях оккупации в деревне Мазуны из письма белорусской партизанки Мани Сергеевой к дяде Ивану Куприянову на Большую землю: «Много людей повесили на виселицах, много людей расстреляли за малейшие причины... Землю поделили полосами. Колхозов у нас нет. Этот год войны был для нас годом тюрьмы. Мы сидели и каждую минуту ждали смерти. Весна (1942 года. — автор книги) была, наверно, самой голодной для всех. Многие люди ходили чуть живые, распухшие от голоду. Достать нигде нельзя было ни одной жменьки ничего. Немцы ничего не продавали и не продают...» Еще одно письмо. Мария Храпко пишет из партизанского отряда своему брату Семену: «...Мучили нашего родного брата Гришу. Ему Яким Дещеня (полицейский) сам живому вырезал на груди пятиконечную звезду, разрезал рот, повырезал мякоть тела, и он, окровавленный, скончался». Б.В. Соколов отмечает, что "Большинство подверглось мучительной смерти за подлинную или мнимую связь с партизанами или просто потому, что в недобрый час попались на глаза тем, кого и людьми назвать-то затруднительно", "примерам германских зверств несть числа", подобных документов в архивах "сохранились многие сотни"[86].

Как мог историк А.В. Посадский, зная об этих изуверствах и этом варварстве, писать в своей докторской монографии (вероятно, в угоду "синергетической" схеме) о каком-то выборе и какой-то "отчасти полосе свободы" в условиях нацистской оккупации? Да, свобода была - для нацистов и предателей Родины - убивать ни в чем неповинных мирных жителей и тех, кто помогал в тылу врага священной борьбе за освобождение родной земли.

Можно ли оправдывать коллаборационизм периода Великой Отечественной войны?

Некоторые современные российские историки в погоне за "научной новизной", "историческими сенсациями" и своеобразно понятым "научным престижем", пытаются оправдывать коллаборационизм периода Великой Отечественной войны ссылками на жестокости сталинского режима (бытность которых, кстати, давно уже никто не ставит под сомнение. Как известно, официально «необоснованные массовые репрессии» были осуждены самим коммунистическим руководством еще в 1956 г. на ХХ съезде КПСС, т.е. спустя три года после смерти Сталина). Но стоит ли при этом замалчивать общеизвестные факты, характеризующие специфические черты исторического развития Европы кануна Великой Отечественной войны. К этому времени «просвещенная» Европа была буквально наводнена диктаторскими режимами: Гитлер в Германии, Муссолини в Италии, Франко в Испании, генерал Антониу Кармона и Салазар в Португалии, маршал Петен во Франции, генерал Метаксас в Греции, маршал Антонеску в Румынии, адмирал Хорти в Венгрии, Цанков, а затем царь Борис в Болгарии, Анте Павелич в Хорватии, Тисо в Словакии и т.д. Конечно, все эти режимы возникли не одновременно и в разных исторических условиях, отличались друг от друга. Но тенденция к установлению политических режимов именно такого типа была налицо.

Почему же произошла своего рода "диктаризация" Европы? Прежде всего, сказались катастрофические последствия Первой мировой войны, проявившиеся в повсеместных длительных экономических кризисах, в основе которых лежали огромные хозяйственные диспропорции, возникшие в военные годы. На фоне падения гражданского производства и жизненного уровня населения шло укрепление и обогащение олигархических кругов, связанных с военным производством.

Во всех воюющих странах свертывалась демократия, суживалась сфера использования рыночных рычагов регулирования экономики, уступая место государственному регулированию сферы производства и распределения, что не могло не сказаться на послевоенном развитии Европы. Тридцатые годы ХХ века, в силу целого комплекса причин, прошли под воздействием сильнейшего экономического кризиса ("Великая депрессия"). Итоги Первой мировой войны не могли удовлетворить побежденные страны, прежде всего, Германию. Началась подготовка к новой войне.

Важно подчеркнуть и другое: с помощью политологического термина "тоталитаризм" невозможно раскрыть специфику того большого числа диктаторских режимов, которые реально существовали в Европе накануне Великой Отечественной войны. Нужны иные, исторические подходы к исследованию их своеобразия, иначе "тоталитарными" могут быть объявлены практически все действовавшие тогда политические режимы, если учесть политику "демократических" государств по отношению к население своих колоний, закулисные сговоры, приводившие к новым захватам чужих территорий и, часто, гибели мирного населения (что иногда характеризуется как проявления т.н. «либеральной диктатуры»). Видимо, и сталинский режим, как один из типов диктаторского правления, нуждается в пристальном, сугубо историческом изучении. При исследовании подобного рода политических образований крайне важно выяснить - пользовались ли они массовой поддержкой населения, если да, то почему, как со временем менялся уровень этой поддержки, насколько влияли на политику того или иного политического режима иные обстоятельства (геополитическое положение страны, ее национальный состав, особенности исторического развития и т.п.).

При этом нельзя упустить из виду существенный исторический факт: мировая история вообще не знает примеров "образцовых" (главным образом, влиятельных, крупных) государств, проводивших "честную политику". Напротив, столетиями наблюдаются бесконечная череда несправедливых, захватнических войн, конфликтов, соперничество военно-политических союзов. В ходе этих войн, колониальных захватов, тайных сговоров крупные государства демонстрировали цинизм, презрение к нормам морали, жизни и благополучию других, менее сильных, народов.

С давних времен в международных отношениях действует культ силы: кто сильнее, тот и прав. Достаточно вспомнить Брестский мир (1918 г.), Мюнхенские соглашения (1938 г., яркий пример международного коллаборационизма), "спорное" применение США атомного оружия против Японии (1945 г.), вторжение советских войск в Венгрию (1956 г.), в Чехословакию (1968 г.), войну США во Вьетнаме (1965-1973 гг.).

То есть историк не может произвольно противопоставлять один политический режим другому. Не менее серьезной ошибкой было бы и их отождествление. Историк обязан руководствоваться принципом историзма, который, как известно, требует исследования прошлого с учетом конкретно-исторической обстановки, во взаимосвязи и взаимообусловленности событий, с точки зрения того, как, в силу каких причин, где и когда возникло то или иное явление, какой исторический путь оно прошло.

Так, в истории всегда особое значение имели Отечественные войны, главным содержанием которых является отражение внешнего нападения. Причем, миссия организации отпора агрессии выпадает на тот политический режим, который действует на момент вторжения агрессора. "Гармоничное сочетание демократии" и реальной способности действующего государства организовать отпор агрессору существует только в теоретической конструкции. В исторической практике Отечественные войны выигрывались (или проигрывались) разными по своему существу политическими режимами.

Напомним: развязав в сентябре 1939 года Вторую мировую войну, нацистская Германия с поразительной быстротой разгромила ряд европейских государств. Так, с Данией было покончено за одни сутки, Голландией - за пять, Югославией - за двенадцать, Бельгией - за восемнадцать, Польшей - двадцать семь, Францией – тридцать девять, Норвегией - за сорок два дня [28]. На этом фоне было бы не исторично преувеличивать временные неудачи Красной армии на первом этапе Великой Отечественной войны - слишком был силен враг, сумевший в кратчайшие сроки разгромить армии ведущих европейских держав, черпавший материальные и человеческие ресурсы почти во всей, покоренной им, Европе.

Советский же Союз, в отличие от других европейских государств, в том числе и весьма крупных, не только выстоял, но и внес поистине решающий вклад в разгром злейшего врага человечества, коим был германский нацизм. Победа СССР в Великой Отечественной войне была уникальной, имеющей и по сей день большое историческое значение.

Что же касается коллаборационизма, то опыт Второй мировой войны свидетельствует о том, что он не только не может решить хоть какой-нибудь задачи по улучшению общественного устройства страны в условиях оккупации, но, наоборот, политически и нравственно развращает население, показывая наихудшие образцы низменного, преступного поведения в период тяжелейших испытаний, которым неизбежно подвергается страна, ставшая жертвой внешней агрессии (например, "Режим Виши" во Франции). В связи с этим, сама постановка вопроса "герой или предатель?" по отношению к тому или иному коллаборационисту не корректна с научной точки зрения.

Другая ситуация складывается в том случае, когда исследователь хочет разобраться в причинах совершенного преступления – добровольного сотрудничества с агрессором - как на уровне конкретной личности, так и целых групп. Коллаборационизм (как, к примеру, и коррупция) не может быть полностью преодолен. Всегда найдутся люди, по разным причинам патологически ненавидящие не только государство, но и в целом свое Отечество (иначе трудно понять - почему коллаборационисты-каратели с оружием в руках, вместе с агрессором уничтожали в годы Великой Отечественной войны своих же сограждан, мирных жителей, которых даже предположительно нельзя отнести к каким-либо «политическим кликам», «угнетающим общество»).

При определенных обстоятельствах граждане, потенциально готовые к добровольному сотрудничеству с агрессором, становятся коллаборационистами. Одним из таких обстоятельств является уровень надежности обороны страны. Успехи (или поражения) на фронтах, а также соответствующая организация освободительного движения в тылу врага напрямую влияют на формирование коллаборационизма (т.е. он может усиливаться или ослабевать).

Необходимо иметь в виду и то, что население (особенно дети, женщины, пожилые люди), оказавшееся не по своей вине на оккупированной врагом территории, для того чтобы выжить, вынуждено было, в той или иной мере, взаимодействовать с оккупационными властями. Называть это взаимодействие «сотрудничеством» с научной точки зрения не корректно, т.к. сотрудничество предполагает «участие в общем деле», совместную работу[29]. Оккупанты же, в рамках навязывания "нового порядка", вместе с коллаборационистами насильно заставляли население выполнять свои приказы и предписания. Таким образом, вынужденное взаимодействие мирного населения с оккупационными властями (выживание в условиях оккупации) было результатом, прежде всего, военного, экономического, идеологического и психологического насилия со стороны агрессора.

Важно подчеркнуть и другое - далеко не все рядовые граждане, оказавшиеся на временно оккупированной территории, способны были на героические поступки (участие в подпольной работе, совершение актов саботажа и т.п.). И это нельзя считать преступлением против своего Отечества. Социальные же обиды, нанесенные в прошлом советским государством, прежде всего, крестьянству, являлись одним из факторов усиления коллаборационизма в годы Великой Отечественной войны. Вместе с тем, коллаборационистские формирования, оказывавшие вооруженное «содействие вермахту" (что являлось одним из самых тяжких преступных проявлений добровольного сотрудничества с оккупантами) "никогда не были массовым движением». Гитлеровцы использовали их на начальном периоде войны в качестве карателей, воюющих против партизан и мирного населения[30]. Все эти и многие другие факты должны обязательно учитываться в ходе исследования такого сложного явления, как коллаборационизм периода Великой Отечественной войны.

А.В. Посадский, игнорируя особенности Великой Отечественной войны, как войны освободительной, направленной против внешнего врага, фактически подводит читателей к выводу о том, что крестьяне, не попавшие в оккупированную немецко-фашистскими войсками «полосу», оказались в худшем положении, так как находились под гнетом «террористического режима властвования», оставлявшего им «весьма не много официальных возможностей для проявления самодеятельной активности в сфере политической и военной» и «спокойного хозяйствования».

Можно предположить, что этот историк тем самым хочет показать, что германская оккупация была меньшим злом, чем сталинский режим «властвования». Видимо, не случайно А.В. Посадский, характеризуя поведение коллаборационистов, предпочитает интенсивно использовать термин «антисоветское», а не общепринятое в исторической науке - «коллаборационистское».

То есть налицо логическая уловка[31] (в данном случае - подмена терминов), с помощью которой данный историк, видимо, пытается решить сразу две задачи:

-закамуфлировать главное содержание подобной деятельности – добровольное сотрудничество с агрессором (коллаборационизм),

-представить коллаборационизм как борьбу за социальную справедливость.

Корректно ли говорить о "зеленых" в годы Великой Отечественной войны?

В этом же смысле А.В. Посадский не критически использует термин «зеленые» для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны[32]. Однако известно, что данный термин возник в специфических условиях Гражданской войны 1918-1921 гг. Им обозначали вполне определенную социальную группу, главным образом, крестьян, не желавших участвовать в братоубийственной войне между «белыми» и «красными». В годы Гражданской войны, особенно в 1918-1919 гг., в России не было легитимного общероссийского государства, законам которого должно было подчиняться население. Страна фактически распалась на враждующие между собой территории, управляемые подчас весьма одиозными личностями.

Большевики, разогнав Учредительное собрание, узурпировали власть, подписали «похабный» Брестский мир с Германией и ее союзниками, развязали «красный» террор внутри страны. Белые не признали ни большевиков, ни депутатов Учредительного собрания. В ноябре 1918 года в результате переворота, осуществленного адмиралом Колчаком, «Съезд членов Учредительного собрания» (бывший Комуч) был арестован, а в декабре часть бывших депутатов Учредительного собрания – расстреляны в Омске[33]. В некоторых программных документах белых говорилось уже о другом, «новом» Учредительном собрании[34].

Таким образом, «красные», «белые» являлись (если использовать современную терминологию) «незаконными вооруженными формированиями», в которые не обязано было вступать население. Что же касается насильно "мобилизованных", то они по существу не были военнослужащими в полном смысле этого слова.

Весьма любопытно наблюдение генерала А.Г. Шкуро - одного из непосредственных и активных участников тех событий. Он отмечал, что «громадное большинство» мобилизованных в Добрармию «состояло из людей, не имевших вообще никакого желания воевать или, тем менее, лечь костьми за чужое им дело; поэтому они неизменно сдавались, лишь только положение становилось опасным. Победители, как белые, так и красные, щадили пленных из числа мобилизованных принудительно; вояки эти носили при себе документы, свидетельствующие, что они действительно мобилизованы, причем большинство из них имели справки, выданные и белыми и красными»[35].

«Мобилизованные белогвардейцами крестьяне, - вспоминал С.И. Гусев, начальник политуправления Красной армии, - целыми полками сдавались или переходили в ряды Красной армии. И, наоборот, из Красной армии перебегали к белым также целые крестьянские части. Мотив при этом был один и тот же у обеих половинок перебежчиков: гражданский мир»[36]. Генерал Деникин с горечью отмечал, что русский народ «не усыновил также в родительской любви своей ни красной, ни белой армии: не нес им в жертву добровольно ни достатка своего, ни жизни»[37]. Вот почему массовые побеги из подобных «формирований» (или уклонение от «призыва») были не преступлением, а естественной реакцией психически здоровых людей, понимавших всю бессмысленность гражданской войны, не желавших участвовать «в войне всех против всех». (То есть, в условиях собственно гражданской войны едва ли можно вообще говорить о коллаборационизме и коллаборационистах.) А.В.Посадский не учитывает кардинальных политических изменений, произошедших к 1941 году. К этому времени большевики, победившие в Гражданской войне, сумели создать легитимное, признанное в мире, государство[38].

В годы Великой Отечественной войны наблюдалось, действительно, дезертирство, т.е. «самовольное оставление военной службы, или уклонение от призыва в армию»[39], что естественно рассматривалось как уголовно наказуемое преступление, совершенное против своего народа, буквально истекавшего кровью в ожесточенных боях с агрессором.

В ходе Великой Отечественной войны сравнительно небольшая часть граждан Советского Союза, встав на путь коллаборационизма, добровольно выступила на стороне нацисткой Германии[40]. Многие из этих людей стали частью нацистского военного и полицейско-карательного механизма. Именно поэтому, после окончания войны они вполне логично выдавались, например, американцами советским властям, т.к. были взяты в плен «в германской форме» или их сотрудничество с «врагом» было доказано в ходе следствия «на основании серьезных доказательств»[41].

Знаменательно и другое: в 2001 году Военная Коллегия Верховного суда Российской Федерации отказалась реабилитировать бывшего генерала РККА А.А. Власова. Однако прах бывшего царского генерала А.И. Деникина был с почестями погребен в самом центре Москвы[42]. И это не смотря на то, что в годы Гражданской войны он руководил действиями одной из противоборствующей сторон. Связано это было, прежде всего, с тем, что в годы Великой Отечественной войны А.И. Деникин, как настоящий русский офицер-патриот, не пошел на сотрудничество с немцами и, в определенной степени, способствовал победе СССР над нацистской Германией, хотя оставался непримиримым противником большевизма.

Коренное отличие гражданской войны от отечественной видно и в том - за что награждали орденами и медалями и кого считали героями. Напомним: в советское время широко использовался пропагандистский трюк с прославлением т.н. «героев гражданской войны». Но были ли они героями в действительном смысле этого слова? Так, И.Ф. Федько (1897-1939) в марте 1921 года участвовал в подавлении Кронштадтского восстания, за что был награжден третьим орденом Красного Знамени. За участие в ликвидации Антоновского восстания был награжден четвертым орденом Красного Знамени[43]. Г.К.Жуков (будущий крупный полководец Великой Отечественной войны 1941-1945 гг.) получил в 1922 году первый орден – орден Красного Знамени – за участие в боях с антоновцами под Жердевкой в марте 1921 года.[44]

Ф.К.Миронов, бывший казачий войсковой старшина, в годы Гражданской войны «отличился» в успешных операциях против своих же «братьев-казаков». В 1920 году он принял командование 2-й Конной армией, сыгравшей значительную роль в разгроме Русской армии Врангеля в Крыму. За «подвиги» в Гражданской войне Миронов был награжден орденом Красного Знамени (1918 г.) и «почетным революционным оружием с вызолоченным эфесом и наложенным на него орденом Красного Знамени» (1920 г.)[45].

Главным же содержанием Великой Отечественной войны 1941-1945 гг., еще раз подчеркнем, было отстаивание независимости Отечества, реально существовавшего легитимного государства, на защиту которого поднялось абсолютное большинство граждан СССР, среди которых численно преобладали крестьяне.

Именно в борьбе с внешним врагом более 11 тысяч граждан СССР были удостоены высшего почетного воинского звания – Герой Советского Союза. Среди них был и генерал Дмитрий Михайлович Карбышев. Как известно, попав в бессознательном состоянии в фашистский плен, он, однако, отказался сотрудничать с гитлеровцами (несмотря на то, что в прошлом был царским офицером). В ночь на 18 февраля 1945 года в концлагере Маутхаузен, в числе других заключённых, он был казнен. Его имя стало символом несгибаемой воли, стойкости и верности военной присяге. Все эти факты однозначно свидетельствуют в пользу того, что термин «зеленые» не может использоваться в академических трудах для характеристики коллаборационистских формирований периода Великой Отечественной войны.

См. II часть статьи.

©Кузеванов Леонид Иванович, кандидат исторических наук, доцент, 2017

Материал размещен с разрешения автора.

Библиографическое описание статьи

Кузеванов Л.И. Можно ли так изучать историю? О материале Т.В. Филатова и Г.М. Ипполитова. Части I-III //Некоммерческий научный сайт "Балашовский следопыт". 2017. URL: http://bs-t.3dn.ru/news/2017-12-25-416

См. II часть статьи.

Изображения М.А. Булгакова и плаката времен Великой Отечественной войны "Воин Красной армии спаси!" размещены в интернете в свободном доступе.

Вся информация, размещенная на данном сайте, предназначена только для чтения с экрана монитора и не подлежит дальнейшему воспроизведению и/или распространению в какой-либо форме, иначе как со специального письменного разрешения ННС "Балашовский следопыт" и автора. Все права защищены.

См. ссылки и примечания к статье.

Категория: Комментарии |
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]